Иван Евдокимов – Колокола (страница 20)

Лии хотелось поставить стол на старое место и повесить тюлевую занавеску вместо темной. Она ночью дежурила в чулане. Ваня Галочкин сопел на тюфяке внизу и бормотал слова страшные, бредовые, а Лии казалось -- внизу лежал не Ваня Галочкин, а тот, уокон-ный, голубоглазый.

Арон Зелюк первый раз пришел поздно вечером и постучал в окно. Эсфирь Марковна громко охнула.

Мося дрожащими руками захлопнул отверстие, уронил картонки и выскочил из чулана. Тогда Эсфирь Марковна подошла к окну и откинула занавеску.

Но это был только Арон Зелюк. Он быстро вошел в переднюю, запыхавшийся и белый. Арон заплетался, словно зубы мешали языку. Зелюк широко раскрывал рот:

-- Я должен вам сказать... что умер Савва. Он вчера был у меня и сказал: пас, Арон, и я иду умирать в "Золотой Якорь". Я... я... видел... утром из садика: Савву повезли в карете... Надо поставить уши прямо... Из садика пошел шпик... и Зелюк очень долго гулял с ним...

Эсфирь Марковна бросила нетерпеливо и укоризненно:

-- Но вы не привели шпика сюда, Арон? И почему вы не пришли раньше?

-- Я не мог придти раньше, товарищ Эсфирь! Я же вам говору -- я бегал собакой по городу.

-- Ах, как вы неосторожны, Арон! -- воскликнула Эсфирь Марковна, -- ну и уходите, наконец, домой и дайте людям спать. И кто вас так плохо учил конспирации!

Арон ушел. Эсфирь Марковна обняла Берточку и Лиечку и тихо сказала:

-- Савва был такой, такой революционер! И социаль-демократ! Старый... революционер.

Мося высунулся в отверстие и позвал:

-- Это я, я, Мося! Это только пустой тревога. И можно зажигать огонь.

-- А, черт! -- выругался Ахумьянц спокойным и напряженным голосом.

Ваня Галочкин плюнул и крикнул:

-- Лиха беда почин!

Сергей Бобров недовольно проговорил:

-- И почему так кричать и махать саблей?

Мося охватил руками колени и сел у отверстия терпеливо ожидать утра.

Опять в восемь открывали "Венский шик", в восемь закрывали, Зелюк приходил к своей невесте Берточке, Савву заменил Иван, Мося ходил к Науму Соломоновичу Калгуту с подвязанной щекой, Эсфирь Марковна ездила за товарами с рыжим чемоданчиком, а Лия звала голубоглазого Алешей. Зелюк привел его на гастроли братьев Адельгеймов, и Лия подала первый раз Алеше дрогнувшую руку. С тех пор в условленные дни Зелюк и Алеша к восьми вечера подходили к "Венскому шику". Берта и Лия торопились.

Бульвары зелеными каналами уводили далеко от Толчка, сворачивали в сады, зелеными воротами открывали площади и выгибались в бока прудами. Берта с Арошей шли впереди, а за ними отставали Лия с Алешей.

Зелюк ласково ворчал:

-- Вы слышите, товарищ Берта, нас нагоняет тройка с колокольчиками?

Берта повертывала голову на веселое треньканье переплетавшихся голосов позади и пожимала плечиками.

Сумерки выглядывали из-за домов, из-за деревьев. Усталое красное от долгой денной дороги солнце тяжело дышало и уходило за собором на ночлег. От прудов подымался долгоногий туман и тянул бород) к бульварам. Пустели дорожки: разбредались люди по домам. Алеша вел Лию под руку и задерживал шаг. Она со смехом торопилась и не могла сдвинуть упиравшегося Алешу. Они толкались по бульвару, перебегали от скамейки к скамейке, хватали друг друга за руки и бормотали слова случайные, нежные, оберегающие. Между вечерних огней, как будто светились в темноте окна пароходных кают в порту, они шли домой.

Была осень. Лия вышла навстречу Алеше одна -- Мося лежал больной: Берта не могла пойти.

Желтый березовый бульвар был тих и недвижим, было тихо и желто небо, и как янтарь были лица Лии и Алеши в солнечном заходе. Быстро наступил вечер. Они молча шли мимо Пятницкого пруда. Вдруг Лия сбилась с шага, освободила руку и сказала:

-- У меня развязались ботинки.

Она села на скамейку и наклонилась к ботинкам, шаря шнурки. Алеша присел у ног, и руки их столкнулись. Он забормотал:

-- Я завяжу... я завяжу...

Он положил ее ноги к себе на колено, он неумело возился со шнурками. А потом он стиснул теплые тонкие ноги Лии, прильнул губами к чулкам, и слова, как дыхание, выговорились сами:

-- Люблю... люблю тебя, Лиечка!

Он ткнулся к ней в колени лицом, целовал руки, ноги, живот... Лия схватила его голову, дернула к себе, наклонилась к самым глазам и губами против губ шепнула:

-- Но зачем ты целуешь пуговицы?

Губы нашли губы и надолго срослись. Алеша, не обрывая поцелуя, поднялся и сел рядом, захватил всю Лию и прижал к себе, будто хотел спрятать, вдавить в себя.

Лия с полночи дежурила у отверстия, сменив Берточку. Она сидела в темноте, кусала усталые и размякшие губы, чувствовала, как на них остался смеющийся рот Алеши.

Бобров стонал во сне и кричал:

-- Тише, тише, да тише же!

Лия сладко жмурила глаза и улыбалась Боброву жалеющей и холодной улыбкой.

Утром Лия, крадучись, чуть сдвинула стол к окну. На полу остались пятнышки от ножек стола. Оглядываясь на занавеску, Лия терла пол утюгом, затирая пятнышки, пошаркала ногой, пятнышки убавились, полуслились с полом, но кидались в глаза и смеялись над ней. Лия покраснела и закидала пятнышки обрезками лент.

Глава шестая

В октябре закидалось небо снежинками, метелями, ветрами. Окна "Венского шика" закрылись морозными тюлевыми занавесками. Алеша водил Лию по белым улицам, грел ей стынувшие руки горячим дыханием. На морозных щеках Лии оставались белые пятна проказливых губ Алеши.

Тут приходил Сидор Мушка и шептал Эсфирь Марковне:

-- А я по знакомству скажу, может, и нас не оставишь: в доме у тебя тово-этово...

Вздрогнула и замигала Эсфирь Марковна.

-- Следить за магазином велено в полиции. Жених Арошка -- причина. Начальство говорит -- с сицилистами путается. Как бы и тебе не было нахлобучки! Ты мотри, я ведь из уваженья уведомил... Молчок! Арош-ке-то, лучше будет, заверни оглобли. И парень-то паршивой... ободранный...- плевком перешибешь! А девка у тебя... Ух, мяса сколько!..

Сидор Мушка осклабился и захохотал. Эсфирь Марковна вздохнула:

-- Бедная Берточка! Бедная Берточка! Но... какой вы друх! Но какой вы друх, Сидор Иванович! Вас сделают старшим городовым. Вас сделают околоточным надзирателем!

Сидор Мушка довольно закашлялся и пошевелил свое прямое, огромное, как несгораемый шкаф, тело:

-- Куды-ы уж! В будке бы оставили!

Эсфирь Марковна дружески погладила по рукаву Сидора Мушку, сунула ему в руки деньги и благодарно проговорила:

-- Сидору Ивановичу надо рублик! Сидору Ивановику надо рублик!

В ноябре луна луне кинула погоду. Заморозило ровно, крепко, хозяйски. В люке было холодно. В очередь, когда стирала белье Лия, у Боброва на рубашке была кровь, и он кашлял ночами, как в кадушку. Грудь пела и скрипела и бухала от кашля.

-- Не брызжись, Бобер! -- говорил Ваня Галочкин. -- Брызга у тебя вредная.

Топили квартиру сухим,- стойким березняком. Печи закрывали горячими, как каменка в бане, а выдувало, а выносило тепло через старые пазы и рамы: топили улицу. Ночами дежурили в чулане в шубах и дули на коченевшие руки. Ахумьянц дрожал и не мог согреться под двумя фуфайками.

Тогда, утром, в канун зимнего Николы, только открыли "Венский шик", в дверь пролез Сидор Мушка.

-- Арошу-то?.. Зачистили: туда ему и дорога. Ночью обыск делали. В участке сидит.

Сидор Мушка поперхнулся, сглотнул затаявшую сосульку, покосился на выглянувших из-за занавески Берту и Лию, махнул на них сердито мохнатым рукавом тулупа.

-- А вам чего? Не до вас дело. Сидите там! Берта и Лия ухмыльнулись. Сидор Мушка понизил голос и шепнул Эсфирь Марковне:

-- Девке-то теперь слобода. Антирес живо к арестанту пропадет. Ево заката-ают, заката-ают!

Эсфирь Марковна согласно и сочувственно кивнула головой Сидору Мушке. Он помолчал, помялся, посмотрел на оконные морозные тюли и еще сказал неуверенным и робким и довольным голосом:

-- Я вот... вот все и поджидал, как магазин-то отворите. Думаю -- сказать не сказать? А ка-а-к не сказать хорошей барыне?

-- О, вы, Сидор Иванович, золотой человек! -- воскликнула Эсфирь Марковна.

Сидор Мушка взялся за ручку дверей, пошевелил шапку на голове, недовольно покосился на Моею рывшегося в кассе, и тихонько сказал:

-- Вот... я... жалованье у нас курицам на смех! У бабы корыто морозом расщиляло... Новое надо. А купил-то -- и ни шиша. Што я скажу, Шмуклерша, вперед за месяц бы получку получить?