Иван Денисов – Часы покоя, минуты тревоги, секунды ужаса (страница 1)

Иван Денисов

Часы покоя, минуты тревоги, секунды ужаса

Глава 1

Глава 1. «Где время измеряется миллиграммами и ритмом сердца»

Распределение проходило в кабинете главного медбрата. Просторное помещение с панорамными окнами, залитое светом и свежим воздухом. Выбор отделения — формальность, но сегодня она сработала. Все ломанулись в реанимацию — туда рвутся почти все студенты.

Я сказал: «Анестезиология».

Главный медбрат оторвался от своих графиков. Он поднял голову медленно, будто я прервал его размышления о вечном. Во взгляде мелькнуло удивление, смешанное с профессиональным интересом. Так смотрят на редкий экземпляр.

— Один? — уточнил он, и в голосе прозвучала хриплая нотка уважения. — Один.

Он хмыкнул, откидываясь на спинку стула. Кресло жалобно скрипнуло под его весом. — Хорошо. Редкий выбор. Обычно такие люди либо гении, либо… Другого не дано.

Ему это понравилось: он давно варился в этой сфере и знал цену решениям. Большинство студентов добровольно лезут в суету и видимый экшн палат интенсивной терапии, боясь «тихой» специфики наркозов. Мой выбор был осознанным, я шел в медицину с мыслью о том, что буду работать в анестезиологии. Для главного медбрата это было аномалией, а аномалии всегда вызывают уважение у тех, кто давно варится в этой сфере.

Дальше в игру вступила административная часть, которая всегда движется со скоростью ледника, но иногда делает резкие рывки. Звонок в отделение раздался через минуту после того, как за мной закрылась дверь кабинета. Разговор был коротким — сухой обмен фактами между двумя звеньями одной цепи. Разрешение получено. Формальности улажены.

Я отправился в отделение. Старшая сестра встретила меня взглядом, в котором читалось: «Ну вот, еще одна головная боль на мои плечи». Она не стала тратить время на приветствия. Взглянула на график, прищурилась и ткнула пальцем в строчку: — Гнойная операционная. Пятый корпус. Иди.

Пока я шел по территории больницы, переходя из одного корпуса в другой, информация обо мне уже летела впереди. В гнойной операционной сестра-анестезист Елена уже знала, что к ней идет студент.

Я пришел в корпус, поднялся на седьмой этаж. Мне сказали ждать в коридоре — встретят. Из операционной выглянула голова в маске и шапочке: — Раздевайтесь, надевайте шапочку и заходите.

В тот момент я ее еще не знал. Для меня она была просто голосом из-за двери и силуэтом в ярко освещенном проеме. Но именно ей предстояло заложить фундамент того, кем я стану. Иногда учитель находит тебя раньше, чем ты находишь его.

Я перешагнул порог операционной. Обеденный час здесь ничего не значил: работа кипела. В глаза сразу бросилась нестандартная планировка — два операционных стола стояли параллельно, как рельсы, уходящие в одну точку. Такое увидишь редко даже на плановых операциях, а в гнойной хирургии это выглядело как четко отлаженный конвейер.

Подойдя к рабочему месту анестезистки, я увидел следующую картину. Она сидела вполоборота, полностью поглощенная делом. Перед ней лежала наркозная карта — она заполняла её быстрым, летящим почерком, фиксируя параметры.

Рядом возвышался наркозный столик. Это была не просто тумбочка, а серьезная медицинская тележка с несколькими ярусами шкафов. Справа от меня стоял наркозно-дыхательный аппарат. Его гофрированные шланги змеились к операционному столу, где под зеленой простыней лежал пациент. Монитор висел рядом с аппаратом и показывал различные показатели — единственное окно в мир того, что происходило внутри «спящего» тела.

Мы познакомились. Елена окинула меня оценивающим взглядом, но её голос звучал спокойно, без лишнего энтузиазма. Стандартные вопросы — «Почему медицина?», «Почему анестезиология?» — прозвучали для галочки. Я ответил так же дежурно. Она кивнула, принимая ответ, и тут же выкинула этот пустой треп из головы.

Дальше пошли рассказы про больницу. Не про историю клиники, а про её нутро. — Здесь не бывает простых дней, — сказала она, параллельно заполняя карту. — Готовься видеть много гноя и слышать много мата.

Она перечисляла типы операций так, будто читала список покупок: санации флегмон, вскрытия абсцессов, ампутации при гангрене и так далее при стандартных гнойно-септических заболеваниях. Слова звучали буднично и жестко.

Затем она кивнула в сторону предоперационной, где сидел седой мужчина лет шестидесяти: — Это Алексей Игоревич. Наш анестезиолог.

Глава 2

Глава 2. Индукция: введение в наркоз

Урок начался не с книг, а со шкафов. Елена методично выдвигала ящики наркозного столика. Это был не просто осмотр, а инвентаризация жизни. – Здесь лежит всё для экстренной помощи, – её рука скользила по содержимому. – Катетеры, адреналин, атропин, бинты. Во втором ящике – набор для интубации и экстренной коникотомии. Она задвинула ящик и посмотрела на меня. Взгляд был тяжелым. – Запомни: здесь нет ничего лишнего. Всё должно быть под рукой. Если ты ищешь препарат – значит не знаешь, где что лежит и как действовать. Если бегаешь и паникуешь, значит не контролируешь ситуацию.

Затем – датчики. Мы подошли к человеку на столе. Холодные липучки ЭКГ уже лежали на “теле”. Пульсоксиметр – прищепка на палец, которая просвечивает ткань, чтобы узнать уровень кислорода в крови. «Манжета тонометра, сжимающая руку до боли – Датчики – это твой слух и зрение», – сказала Елена, глядя на монитор, который пока показывал второе отведение. – Запомни: писк монитора – это не всегда приговор. Нужно отличать отклонение от экстренной ситуации. Ты должен увидеть проблему до того, как она зазвучит. Пока монитор молчит или пищит в штатном режиме – ты контролируешь процесс. Как только звук меняется – пора исправлять ошибку.

Теория закончилась в тот момент, когда Алексей Игоревич молча протянул мне шприц с белой жидкостью. – Пропофол1. «Кефирчик», как он его называл. – Вводит в сон за тридцать секунд. Но запомни: это не просто снотворное. Это мощный депрессант. При быстром введении он выключает дыхательный центр в продолговатом мозгу. Пациент перестает дышать в ту же секунду, как ты сильнее нужного нажал на поршень. Твоя задача – дышать за него.

Катетер стоял в вене – тонкая пластиковая трубка, уходящая под кожу. Я взял шприц. Вставил в верхний порт. В одном миллилитре пропофола – десять миллиграмм, – голос Елены звучал ровно, как метроном. – Считай дозировку внимательно. Ошибка – стоит дорого.

– Давай сто пофола, ноль один фена2, – скомандовал Алексей Игоревич, не оборачиваясь.

Я быстро перевел все в миллилитры. Дрожь в руках пришлось унять силой воли. Поршень пошел вниз. Белая жидкость начала исчезать из шприца, устремляясь по венам к мозгу пациента.

А теперь смотри на монитор. Видишь, сатурация падает? Девяносто четыре... девяносто два... Это нормально. Пропофол выключил дыхательный центр. Пациент сейчас не сделает ни вдоха.

– Включаем спонтанный режим на ИВЛ. Поток – пять литров в минуту. Кислород 100%. Держи сатурацию в районе 95-100%.

Я взял анестезиологическую маску. Прижал её к лицу пациента, но маска сидела неплотно, воздух со свистом уходил в щели. – Не так, – рука Алексея Игоревича накрыла мою. – Не дави на маску. Держи челюсть.

Он заставил мои пальцы сложиться в правильное положение: большой и указательный держат маску, а остальные три пальца цепляют нижнюю челюсть и тянут её вверх и вперёд. – Вот так ты открываешь дыхательные пути.

Я почувствовал сопротивление. Под маской пошёл воздух. Монитор отреагировал мгновенно: цифры сатурации перестали падать и медленно поползли вверх. Девяносто три... девяносто пять... девяносто восемь...

– Теперь, чтобы тратить меньше пропофола и держать пациента стабильнее, включаем севоран3, – Алексей Игоревич щелкнул тумблером на испарителе наркозного аппарата. Аппарат тихо загудел, нагнетая газ в контур.

– Здесь редко бывают интубационные наркозы. В основном ТВВА – тотальная внутривенная анестезия. Но если операция затягивается или пациент “тяжелый”, севоран – наш лучший друг. Он выводится легкими почти так же быстро, как и всасывается.

Он поменял скорость потока: – Ставь до одного-двух литров в минуту. Этого достаточно.

Затем его палец показал значение на мониторе – МАК (минимальная альвеолярная концентрация) – Держи показатель в пределах от нуля девяти до одной целой двух десятых. Это «глубина» сна. Если упадет до нуля трех – пациент может начать просыпаться. Нам это не нужно.

Он посмотрел на часы и прикинул время: – За десять минут до конца операции выключи севоран и повысь поток кислорода до шести-восьми литров. Чтобы газ быстрее выветрился из крови, и человек проснулся быстрее, тут операции поставлены на поток.

Операция подходила к концу. Хирург начал ушивать кожу. Проблем не возникло. За десять минут до финала я, следуя инструкции, перекрыл клапан испарителя — севоран перестал поступать в контур. Поток кислорода увеличил до шести литров, «вымывая» остатки газа из системы.

Начался этап пробуждения.

В анестезиологии есть негласное правило: самые опасные моменты — это индукция (ввод в наркоз) и пробуждение. Именно на этих границах сознания организм чаще всего дает сбой. Сердце может решить, что ему не нравится новый ритм, дыхательные пути могут отечь, давление — рухнуть или взлететь до небес.