Иван Чекалов – Любовь (страница 6)

«На овцу», — подумал Ваня, еще не до конца простивший любимую.

— Ну на кого… На антилопу.

— Почему?

— Из-за длинных ног.

— А на какую антилопу? — уточнила Беатриче и, почувствовав, что Ванина рука сползает с поясницы, поспешила добавить: — Их много разных! Есть антилопа гну, есть канна, есть дикдик…

— Моя дикдик, — эротично шепнул ей на ухо поэт.

В жизни любого мужчины наступает мгновение, когда решительно все вокруг настраивает его на определенный лад. Порой выйти из этого состояния бывает сложнее, чем убежать от разъяренного медведя. И стоящие торчком трубы ГЭС-2, и бесформенная скульптура «Большая глина», и, конечно, мягкий выступ под талией любимой возбуждали Ваню так, что мысли его путались, разум туманился, а часть твердела.

— Моя кошечка!.. — произнес он отчаянно и сжал задницу возлюбленной до красных пятен.

Беатриче не на шутку разозлилась. «Есть разница, — подумала она, — между тем, чтобы трогать девушку, и тем, чтобы ее лапать. Трогать можно — и нужно! — на виду у всех, это нежные признания в любви, выраженные в прикосновениях словно бы случайных, ненарочных… А лапают девушек насильники». Она бросила строгий взгляд на Ваню.

— Ванечка, котик, убери лапки.

— Это не в моей власти! — поэт погладил возлюбленную в неприличном месте. — Ведь таких, как ты, больше нет. Ты — мой свет и моя душа, ты лань исчезнувшей породы, мой крестраж, моя дикдик… Твой черед, милая. Какой я зверек?

— Кролик.

— Почему это кролик? — не понял он.

— Подумай!

Ваня примолк, но замершую в задумчивости руку так и не убрал.

— Ваня, пусти.

— Ни за что!

Она нахмурилась.

— Ну что ты, моя божья коровка? Правда неприятно? — он нехотя убрал руку в карман. — Извини. Просто ты меня возбуждаешь. А нам даже целоваться негде.

Ваня понурил голову. Так они прошли еще немного, надувшиеся, словно болтливые лягушки. «Что я и вправду, — подумала Беатриче спустя пару минут, — пуританка. Тебе же самой нравилось, когда вы вместе… Целовались. Лежа. Помнишь?» Помнить было особенно нечего, но Беатриче училась в Европе и имела хорошее воображение. Она закусила нижнюю губу, взглянула на возлюбленного исподлобья (для этого ей пришлось слегка нагнуться) и, пока никто не видит, шлепнула его по попе.

Глубоко ушедший в свои мысли Ваня тут же вынырнул обратно. Он улыбнулся улыбкой человека, вновь обретшего надежду, и Беатриче поняла: это была фатальная промашка.

Ваня прижался к ней вплотную и поцеловал. Все члены его тела так напряглись, что Беатриче почувствовала каждый Ванин мускул; в груди ее отдалось биение раздухаренного любовью сердца. Ветер затих. Пароходы, скользившие по мрамору Москвы-реки, остановились, и только Ванино горячее дыхание стало от этой небывалой тишины лишь жарче. Беатриче попыталась оттолкнуть любимого — но он в ответ прижался еще крепче. У нее началась паника. «Бежать, скорее», — думала она и уже решилась было откусить язык возлюбленного, когда ее взгляд упал на блестящий купол храма Христа Спасителя. Солнце обливало его светом, как обливает иногда картошку сливочное масло. И стоило Ване нащупать ширинку джинсов любимой, как раздался колокольный звон.

Беатриче вмиг пришла в себя. По ее телу разлилось такое поразительное спокойствие, какое испытываешь в раннем детстве, сидя на коленях у отца, прислушиваясь к его мерному дыханию. Она точно знала, что ей требуется сделать, не было ни одной причины поступить иначе. Чуть отстранившись, Беатриче улыбнулась Ване так нежно, что он даже рассмеялся. И прежде, чем успела осознать, какой непоправимый ужас пришел ей в голову, сбросила любимого с моста.

Июнь. Стоим

Ваня уже поднял ногу, чтобы перебраться на Большой Каменный мост, но Беатриче его вовремя одернула. С Кремлевской набережной в их сторону, как птица-тройка, несся президентский кортеж, распугивая другие народы, государства и без того нервозных пешеходов.

— Нет войне, — шепотом поприветствовал Ваня лидера страны.

Они стояли на светофоре. Зеленый должен был зажечься уже давно, но красный человечек не двигался и двигаться никуда не собирался. Лето только наступило — погреться на солнышке хотелось всем.

— Куда пойдем?

— Не знаю, милый. Гуляем!

Кортеж состоял из черных иномарок, одинаково тонированных, с мигалками и кое-где флажками. Триколоры развевались, хотя погода была безветренная, единственно из-за скорости самих автомобилей; Ваня не без злорадства подумал, что, если машины вдруг остановятся, флаги повиснут, словно маринованные огурцы или еще чего похуже.

Беатриче взяла возлюбленного за руку и нежно поцеловала в губы. «Такая красивая и величественная, мадонна».

— Любимая, я хочу с тобой жить.

Она улыбнулась — очень скромно — и прильнула к Ване всем телом.

— А я с тобой, любимый. Давай думать о будущем.

— Давай.

— Какой у нас будет дом? Он должен быть с роялем!

— С роялем, — согласился Ваня, — и моим кабинетом. Я там буду писать стихи.

— А еще с чем, милый?

Ваня прекрасно знал эту интонацию. Она означала: «Сейчас мы будем неприлично говорить».

— С камином!

— Да… А напротив камина?

— Еще один рояль!

— А где мы будем отдыхать?

— В саду. С гиацинтами. Ты — моя гиацинтова невеста.

— Я пока еще не невеста, — серьезно одернула его Беатриче и приступила к делу. — А кровать у нас какая будет?

— Большая.

— Правильно. Большая. И там мы будем?..

Солнце подмигнуло влюбленным и тактично скрылось за перистыми облаками.

— Там мы будем спать.

Беатриче обиженно отвернулась. «Какая прелесть — такая твоя обида, — подумал Ваня. — Разве тебе самой не хочется быть обиженной, чувствовать, что кто-то перед тобой должен извиниться? Муза моя!»

Утро было чудесное. Птицы мигрировали в сторону Лубянки, потрескавшийся асфальт хрустел под кедами московских хипстеров, а бесконечный кортеж так и тянулся, ведомый не людьми, а дорогими костюмами в «рэй-бэнах».

Ваня с Беатриче уже не были одни. Теперь на светофоре оказались дедушка с клюкой, какая-то школьная группа и детская коляска с парой родителей на привязи.

— Четвертый «А»! Тихо!

Ваня самодовольно улыбнулся. Он-то уже не школьник, он вообще никогда ребенком не был — родился поэтом, и первое его слово было не «мама», а «Борис Леонидович Пастернак».

— Милый, — Беатриче наклонилась к его уху.

— Ау?

— А на тебе те самые джинсы? С широкими карманами?

Ваня кивнул, стараясь не глядеть на Беатриче, и вдруг почувствовал на брюках инородное тело. Тонкая длинная рука пианистки незаметно пробралась под его ремень, протиснулась в карман. И весь июньский гул затих, а на его месте возникла высокая поэзия.

— Прошу прощения, молодой человек!

К Ване обратился дедушка. Беатриче дотянулась до просыпающейся части.

— Да?

— А кто это такой едет?

— Путин, судя по всему.

Беатриче сжала мужественность Вани в кулачок. Поэт чуть не подпрыгнул.

— А что это перед ним столько машин?