Иван Чекалов – Любовь (страница 5)

— То-о-онкая ночнушка.

— Я хочу снять ее с тебя.

— Подожди! Не спеши. Нужна загадка, тайна…

Ваня лег в кровать. Ему представилась сцена любви в библиотеке. Раскинув руки, опершись одной ногой на Чехова, другой — на Льва Толстого, она звала его — но не словами, упаси боже — взглядом, только взглядом. Изумрудное платье сияло в библиотечном полумраке, а подол так высоко задувался ветром (в библиотеке был сквозняк), что открывал стремительному Ваниному взору все то, чем он мечтал бы обладать.

За стенкой кто-то кашлянул. Ваня затаил дыхание.

— …Ты здесь? — послышалось из трубки.

— Да, — ответил Ваня тихо, а оттого и сексуально.

— Я провожу по твоему колену, по брюкам. Ничего такого! Просто пальцами. Вожу. И поднимаюсь. На тебе футболка?

— Черная, плотная такая.

«Burberry», — удовлетворенно подумал Ваня. Он любил красиво одеваться.

— Ах! — томно вздохнула Беатриче. Мир высокой моды возбуждал ее до крайности. — Тогда я пробираюсь к твоей спинке и поднимаю края футболки. Но снимать не буду! Замерзнешь.

Смутное предчувствие охватило Ваню, в его голове сверкнул далекий образ: ночная улица, январь, два голых мертвых человека, — но вместо того, чтобы поддаться липкому кошмару, он решительно отогнал его и опустил ладонь на часть. Часть обрадовалась долгожданному вниманию и ткнулась в руку хозяина через белье.

Вдруг сердце Вани екнуло. На кухне зажегся свет. Милая продолжала ворковать в трубку нежности, но он ее не слышал, мысли его были далеко. В фильтре с водой, откуда папа наливал себе попить, в открытой дверце холодильника. Ваня перестал дышать. Настенные часы показывали половину первого. «Сейчас мама читает сказку, — думал поэт. — Есть от силы минут десять, пока никто меня не слышит». Но как он ни старался, маминого голоса ему разобрать не удалось, а вот тяжелые папины шаги так и гремели по кухонному полу.

— Ванечка!

— Да, милая?

— Ты спишь?

— Нет, милая.

— Все хорошо?

— Ага.

— Точно? У тебя голос странный.

— Точно.

— Милый, — Ваня цеплялся за голос Беатриче, словно штурман за далекий отсвет маяка, — а какого цвета на тебе белье?

— Синее.

— Ах, синее! Ну тогда я опускаюсь туда…

На кухне щелкнул выключатель. Свет потух. Ваня свернулся в позу эмбриона и зажмурился.

— …Стягиваю медленно и лижу животик…

Папины шаги замерли напротив Ваниной двери. «Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…» — в религиозном исступлении шептал про себя Ваня.

— …Вожу ручкой по внутренней стороне бедра…

Папа прошел мимо. Ваня расслабил мышцы и, не веря собственным ушам, расхохотался.

— Что! Тебе щекотно? — спросила Беатриче, запыхавшись. — У меня так мокро, миленький. Возьми меня!

— Да?.. — переспросил поэт игриво. — А где твоя ручка?

— Там, где твоя, любимый.

Ваня и забыл, что, молясь Господу Богу, сжимал в руке напуганную часть. Он взглянул на нее с неподдельным чувством гордости.

— Коснись меня, — попросил поэт.

— Я хочу, чтобы ты вздрогнул! — патетично воскликнула его возлюбленная. — Чтобы у тебя задышало.

В дверь громко постучались. Ваня вздрогнул. По всей квартире горел свет. Никто не спал. Где-то на улице истошно лаяла бродячая собака. У Вани закружилась голова, грудь горела, будто на инквизиторском костре.

— Я беру его в ручку. Прям весь. Ты слышишь, Ваня? Я беру его… Прям весь!

Земля разверзлась под Ваниной кроватью, из комнаты родителей грянуло ровно три раската грома — и Ваня задышал.

— Вспомни мои руки!

Ваня прижался вплотную к стене.

— Вспомни пальцы!

Ваня искривился по-змеиному.

— Вспомни попу!

Ваню пару раз тряхнуло с такой силой, что со стен осыпалась штукатурка; он издал недостойный храбреца мышиный писк и умер.

Беатриче ничего не заметила — она решила, что возлюбленный заснул, и, отключив звук микрофона, порадовала себя самостоятельно. Родители всю ночь крепко спали. Ничто не потревожило их сон: ни Ванина последняя молитва, ни предсмертная агония. И только верная собака Кирие до самого утра тихо скулила под хозяйской дверью.

Апрель. Рыбка моя

— Милый, знаешь что?

— Что, моя чудесная?

— Ты — моя рыбка.

— Это еще почему?

— Когда солнце светит, у тебя глазки выпячиваются. — Беатриче широко раскрыла глаза. — Вот так. Словно у рыбки.

Ваня понимающе кивнул. При других обстоятельствах он наверняка обиделся бы на любимую, сравнившую его не с тигром и даже не со львом, а с глупо булькающей рыбкой. Но сейчас это его не потревожило. Ваня был поэтом — и ничего прекрасней, чем гулять с красивой девушкой, не мог себе представить. Тем более что Москва — он это знал не понаслышке — благоволила влюбленным; весной под сенью лип не целовались только дураки и импотенты. Это навело Ваню на мысль.

— Лаурочка моя, — он произнес это ей на ухо, — я тебя хочу.

— Много хочешь! — Беатриче ответила серьезно, но улыбаясь, из чего Ваня сделал вывод: шанс есть.

— Представь, что я сейчас касаюсь тебя… там.

— Ваня!

— Провожу тихонько пальцами от животика вниз, вниз, вниз…

Москва-река блестела, словно мел на грифельной доске. По набережной от Музеона в сторону Полянки прогуливались парочки. Кавалеры (ростом немного ниже своих дам) семенили быстро-быстро и с таким серьезным видом, будто рассуждают о Фоме Аквинском. Дамы не отставали. Длинные ноги, обернутые в шелковые юбки, несли их с тем же достоинством, с которым сами девушки несли в шоперах романы Достоевского. Играли скрипачи, на небе не было ни облачка.

Вдвоем они дошли до Патриаршего моста. Поднимаясь по ступенькам, Беатриче наконец придумала, как отвлечь внимание возлюбленного от обсценной темы.

— А давай играть!

— Во что, моя любовь? В слова?

— Не хочу в слова. Я тебя снова сделаю, а ты обидишься.

На минуту Ваня действительно обиделся, но сразу же взял себя в руки.

— А во что тогда?

— В зверей! Вот ты похож на рыбку. А я? Только подумай!