Иван Быков – Трубадур (страница 8)

При помощи ножа, недоброго сердца и подельников можно было в один налет отобрать все, что целая деревня добывала за год ремеслами, торговлей, животноводством и земледелием. Чем больше лентяев, изгоев, искателей легкой жизни собиралось вместе, тем больше поселений могли взять они под контроль. И вот настало время, когда людей с ножами стало слишком много. Нож пошел на нож, началась Эпоха Воюющих Банд.

Жить в поселениях стало почти невозможно. Банды воевали, несли потери, рекрутировали мужчин, совсем юных парней и даже женщин. Кузни больше не ковали плуги и лопаты, кузни ковали длинные ножи. Люди гибли в боях. Те, кто не хотел воевать за Атаманов Банд, прятались на склонах хребтов, где погибали от когтей сфинксов, под копытами броневепрей или в лапах рыбоведов. Некоторые уходили за Немой хребет, где наверняка гибли от наследия Большого Несчастья. Некому было выращивать хлеб, собирать плоды, ловить рыбу, ухаживать за скотом. Наступил голод.

Выжившие ждали избавления, и оно пришло в лице самого умного бандита, который сумел вокруг себя собрать самую большую, самую сильную, самую организованную банду. Лидер и его бойцы сначала наладили быт в одном городе. Слава о том, что появилось место, где существует хоть подобие мирной жизни, быстро разнеслась вдоль Немого хребта. Люди потянулись в этот оазис мира посреди пустыни войны. Город разрастался изо дня в день, в нем становилось все больше жителей, а значит, все больше рекрутов. Власть Лидера распространялась все дальше и дальше, все новые и новые поселения подчинялись ему. Город Лидера стали наименовать по старинке: Столица. На смену Эпохе Воюющих Банд пришла Эпоха Столицы.

Народ просит крепкого правления, когда вокруг царит хаос, но стоит век-другой провести в покое и достатке, как тот же народ начинает требовать послаблений. Лидеры старели и умирали, их Сыновья взрослели, строили памятники своим отцам, а сами занимали отчее место. Но трон в Столице один, а Сыновей могло быть и двое, и трое. Мудрые Советники десятилетиями помогали хранить Сыновьям мир в семье, а значит, хранить мир на всей протяженности Немого хребта.

Но пришло время, когда мудрость иссякла, а глупость, жадность, злость и жажда власти, как всегда, потребовали кровавых жертв. Сын без трона возжелал на трон, но два Лидера никогда не уживутся в одной Столице. Одни быстроногие Глашатаи помчались к голове Дракона, другие – к хвосту. Глашатаи несли вести о несправедливости, о новых правах на трон, а значит, о новой войне. Почувствовав слабость Столицы, отдаленные поселения заявили о самостоятельности. Кузнецы снова начали во множестве ковать длинные ножи. Началась Эпоха Бунтов.

Теперь люди бились не за жен, детей, урожай, дом или поселок, бились не по прихоти Атамана Банды – теперь люди бились за трон для далекого Лидера в Столице, И в самый разгар жестоких распрей, когда поселения пылали вдоль всего Немого хребта, появились таблетки и мази. Лекарства от всех болезней. Купцы и Почтальоны разносили этот невиданный доселе товар по поселкам, и никто не мог бы сказать, где лекарства впервые появляются на свет, как таблетки и мази попадают в торговую цепь, связавшую (или сковавшую) все поселения вдоль Немого хребта.

Одновременно пошли слухи о странных золотых монетах, стоимость которых невозможно сложить в меди и серебре. Владельцами таких монет становились в результате боев, торговли, счастливой находки, кражи – как угодно, однако толком объяснить, как монета впервые попала в его руки не смог бы ни один ее обладатель. Обладание золотой монетой давало власть поистине магическую.

Такой счастливчик становился как бы вне закона. Ему доставались самые красивые Жены, самые крепкие Охранники, на него работали самые искусные ремесленники, а любые указы Лидера из Столицы были ему нипочем. Владельцы золотых монет не претендовали на власть, на чужое имущество, на чужих женщин – они и так имели все – свое и в полном достатке. Люди тянулись к ним, просили защиты и получали ее. Те, кто именовал себя Лидерами, со временем окончательно утратили власть над народом Немого хребта. Большой центральный город сохранил название, но растерял влияние на другие поселения. Так Золотая Эпоха сменила Эпоху Столицы.

Но в большом городе, что раскинулся по равнине где-то у самого брюха Дракона, сохранилось еще множество чудес со времен могущества и процветания. Одним из таких чудес был Музей, в котором по прихоти давно умершего Лидера, правившего одним из первых, были собраны всевозможные штуковины, произведенные магами-мастерами еще до всех Эпох. Когда Трубадур (в то время он был еще Сыном) помогал приемному отцу давать представление в Столице, он, конечно же, посетил Музей и вдоволь насмотрелся на тамошние диковины.

Следил за порядком в Музее маленький шустрый и очень веселый человечек. Звал он себя чудаковато – Физиком. Песен Физик не пел, но историй знал не меньше любого Трубадура. И все его истории были про удивительные «экспонаты» – так смотритель называл те самые штуковины, что были собраны в Музее. Про каждый «экспонат» Физик мог рассказать такое, что могло украсить – и украшало! – сказания о богах и героях прошлого. Наверное, все Трубадуры должны были побывать в Музее, чтобы наполнить правдоподобными подробностями свои песни.

Хотя многое из того, что рассказывал Физик, трудно было назвать правдоподобным. Кое-что Трубадур даже не подумал бы вставлять в повествование, потому что толпа на любой площади подняла бы рассказчика на смех. Можно петь о реках таких огромных, что у них не видно берегов. Но как можно врать народу о целых городах, что плывут по этим рекам вместе с людьми, растениями и даже животными? А над головами проносятся такие же города, только с крыльями. А под водой – тоже города, да побольше Столицы, с плавниками и хвостами, как у рыб. Как можно врать о круглом мире, о черной бездне, где круглых миров больше, чем камней на равнине? Как можно петь о гигантских животных на земле и таких же – под водой, о бескрайних городах, где люди могут прожить от рождения до смерти и даже не познакомиться друг с другом?

Но Физик говорил обо всех этих нелепостях уверенно и задорно, словно описывал свое детство в обычной деревушке у подножия Немого хребта. Он даже показывал книги с картинками, но Трубадур тогда лишь поразился мастерству и фантазии древних художников. Нынче живопись стала бесполезным, а потому вымершим видом искусства (или ремесла?). В Музее, вообще, были собраны тонны бесполезного ржавого хлама. Горестные останки великого некогда мира.

Древний памятник за спиной Любы был из разряда менее фантастичных, в такое мог поверить и сам Трубадур, и его невежественная публика. Кресла на колесах, телега, что катит сама. Да и выглядел этот механизм не таким уж древним – без ржавчины, с крашеными синими бортами, с блестящими деталями, словно его только вчера собрали искусные мастера. Не то что тот, почти такой же у Физика в Музее, что распадался на части от времени. Неужели Люба хочет удивить, заставив эту древность катиться по дороге без помощи людей? Что ж, фокусы Трубадур не любил, но их часто показывали представители его ремесла.

– Это мобиль, – сказал Трубадур, стараясь сохранить как можно более равнодушный вид.

– Совершенно верно! – улыбнулась Люба. – И мы поедем на нем к Воротам, чтобы по дороге выбрать тебе дом для ночлега. Заодно познакомлю тебя с Городом. Не побоишься?

– Очень кстати, – решил подыграть Трубадур. – После ночной битвы с дикими псами на равнине нога болит и быстро устает. Почему бы нам не прокатиться?

– Тогда залезай, – пригласила Люба и привычно, плавным быстрым движением, через борт, не открывая дверцы, впорхнула на одно из кресел мобиля.

Трубадур осторожно занял кресло рядом. Люба улыбнулась, положила руки на колесо, которое Физик называл рулем, и мобиль мягко и беззвучно покатил по дороге. Вот теперь настал час удивляться.

5

Мобиль катил по мостовой, чуть подрагивая на стыках камней. По правую и левую стороны тянулись кварталы одинаковых домов – серые, в два этажа каждый, с небольшими окнами и плоскими крышами, дома производили такое впечатление, словно их собрал один мастер по одному рисунку. Физик называл рисунки домов чертежами. Трубадуры в песнях живописали Город иначе: пестрые улицы, кричащие цвета, гомон и шум радостной толпы, настежь распахнутые двери трактира, самые красивые на равнине Шлюхи в нарядных одеяниях, вечный нескончаемый праздник.

Люба, словно разгадав мысли сказителя, легко тронула его за колено.

– Когда-то здесь кипела жизнь, – вздохнула она. – В первые годы после того, как вспыхнула Радуга. Теперь на этих улицах редко кого встретишь. Большинство горожан сейчас у Стены, спят и пьют по домам, сидят по своим лавкам или расселились по фермам. Часть ушли к реке и осели там Рыболовами и Охотниками. Это те, кто пока решил остаться. Остальные ушли за Ворота.

Трубадуру тяжело было говорить: с такой скоростью наяву он несся над землей впервые. Во снах, которые были больше похожи на воспоминания, он совершал дела и почудеснее, но сны можно не принимать во внимание. Показывать Любе свое смятение он не желал, поэтому собрал силы и откликнулся как можно более уверенно: