Иван Бессонов – Щелуха (страница 1)

Иван Бессонов

Щелуха

Глава 1

Сергей бежал. Ноги увязали в снегу, перемешанном с пеплом и строительным мусором. Двор колодец, в который он загнал себя час назад, теперь казался бесконечным. Пятиэтажки с выбитыми окнами тянулись вверх серыми стенами, и где то там, наверху, клубилось тяжелое зимнее небо. Оно висело так низко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. Но Сергей смотрел только вперед, туда, где темнела арка, ведущая на соседнюю улицу.

Визг ударил по ушам. Этот звук он слышал уже третий раз за сегодня. Высокий, режущий, с металлическими нотками, он отражался от стен двора колодца, множился, и нельзя было понять, откуда он идет. Сзади? Справа? Сверху? Сергей дернулся в сторону, поскользнулся на припорошенном льду, едва не упал, выровнялся и побежал дальше. Сердце колотилось где то в горле, забивая кислородом легкие, но воздуха все равно не хватало.

Пятнадцать метров до арки. Он уже видел облупленную штукатурку на ее своде и груду битого кирпича у входа. Десять метров. Визг повторился. Теперь ближе. Намного ближе. Сергей заставил себя не оборачиваться. Если он увидит эту тварь, то остановится. Замрет. Окаменеет от ужаса. Надо просто бежать. Пять метров.

Удар пришелся в спину, чуть выше поясницы.

Сергей не услышал хруста собственных костей, но почувствовал его всем телом. Это было похоже на то, как если бы ему под кожу залили расплавленный свинец. Ноги оторвались от земли, он пролетел по воздуху короткое расстояние и врезался лицом в сугроб у самой арки. Снег набился в рот, в нос, в глаза. Сергей попытался вдохнуть, но вместо воздуха в легкие пошла только ледяная жижа. Он захрипел, забулькал, перевернулся на спину, загребая руками снег.

Твари рядом не было. Он видел только арку, темную, зияющую, как вход в никуда, и серое небо над ней. И над этим небом, прямо перед его глазами, висел интерфейс.

Красная полоса здоровья, которая еще утром была заполнена на две трети, сейчас схлопывалась. Она пульсировала, дергалась, уходила влево с пугающей скоростью. Семьдесят процентов. Сорок пять. Двадцать. Иконки навыков, которые Сергей даже не успел изучить как следует, одна за другой становились серыми, неактивными, мертвыми. Десять процентов. Пять. Три.

Где то сбоку, на границе слуха, он еще слышал шорох. Кто то или что то приближалось к нему по снегу, но Сергей уже не мог повернуть голову. Шея не слушалась. Он смотрел на полосу здоровья.

Один процент.

Ноль.

[ВНИМАНИЕ]

[ВЫ УБИТЫ]

[ПОЛУЧЕН СТАТУС: СМЕРТЬ]

Буквы были яркими, белыми, они горели на красном фоне, и Сергей успел подумать, что это странно. Он думал, что смерть это темнота. А тут текст. Текст, который он может прочитать.

[Идет поиск точки возрождения…]

[Ошибка. Ближайшая точка не найдена.]

[Идет поиск якоря души…]

[Ошибка. Якорь не закреплен.]

[Идет перенаправление…]

Текст подернулся рябью, как старый телевизионный экран. Сергей моргнул. Или не моргнул. Он уже не понимал, слушаются ли его веки. Снег под щекой начал таять, но холода он не чувствовал. Вообще ничего не чувствовал. Ни боли в спине, ни холода, ни страха. Только пустоту, которая разрасталась внутри, вытесняя остатки жизни.

[Критическая ошибка системы.]

[Поиск альтернативного решения…]

Красный экран мигнул в последний раз и погас. Интерфейс схлопнулся в точку, исчез, оставив после себя только серое зимнее небо и облупленную стену дома напротив. Сергей смотрел на эту стену, на торчащий из сугроба прут арматуры, на обрывок газеты, прилипший к кирпичу, и понимал, что это последнее, что он видит.

Газета шевелилась на ветру. Шевелилась долго, мучительно долго. А потом перестала.

Темнота пришла без звука, без запаха, без предупреждения. Она просто накрыла его тяжелым одеялом, вдавила в снег, в асфальт, в землю, в ничто. Сергей проваливался в нее, и на самом дне, уже теряя последние крохи сознания, ему показалось, что он слышит голос. Не человеческий. Не звериный. А тот самый, холодный, механический, который сопровождал его последние сутки.

[…перезапуск…]

[…ядро повреждено…]

[…инициализация…]

И тишина. Абсолютная, полная, идеальная тишина, в которой нет места ни боли, ни надежде, ни жизни.

Сознание возвращалось не рывками, не вспышками, а одной сплошной, тягучей волной. Она поднималась откуда-то изнутри, из самой глубины, и он плыл в ней, не в силах открыть глаза, не в силах пошевелиться, не в силах даже понять, спит он или умер.

Сознание возвращалось не рывками, а одной сплошной, тягучей волной, поднимавшейся откуда-то из самой глубины, и он плыл в ней, не в силах открыть глаза, не в силах пошевелиться, не в силах даже понять, спит он или умер. Первым пришел слух, и это оказалась тишина, но не та тишина, что бывает в пустой квартире или в зимнем лесу, а абсолютная, мертвая тишина, в которой не было ни ветра, ни скрипа снега, ни далекого гула города, к которому ухо привыкло за двадцать восемь лет жизни, и только звон в ушах, высокий и едва уловимый, напоминал о том, что мир все еще существует где-то за пределами этого вакуума. Память отзывалась глухой болью где-то в затылке, выталкивая обрывки: он бежал по двору-колодцу, а потом был удар, снег во рту и красный интерфейс, схлопывающийся в точку, и мысль об этом дернулась где-то внутри холодной судорогой – он умер, он точно умер, видел полосу здоровья на нуле, видел надпись, и это не могло присниться, но если он умер, то почему слышит тишину, ведь мертвые ничего не слышат?

[ВЫ УБИТЫ]

Веки разлепились с трудом, будто склеенные, и в первый момент перед глазами была только белая пелена, плотная, как вата, но когда рефлекторное зажмуривание сменилось новым усилием, пелена рассеялась, и взгляд уперся в снег – лицо лежало в сугробе, щека касалась ледяной массы, но холода не было, вообще никаких ощущений, только легкое, едва уловимое давление на кожу, и снег под щекой не таял, оставаясь сухим и рассыпчатым, холодным, но этот холод никак не чувствовался телом, будто между кожей и окружающим миром пролегла невидимая прослойка. Пальцы сжались, проверяя, слушаются ли, и, получив утвердительный ответ, руки уперлись в снег, туда, где под ним должен был быть асфальт, и тело начало подниматься, но движение вышло резким, слишком резким – оно дернулось вверх, как на пружине, едва не перевернувшись через голову, потому что мышцы сокращались быстрее, чем привык мозг, и каждое движение получалось рваным, неконтролируемым, словно он заново учился управлять этим телом, которое вдруг стало чужим.

Замерев в сидячем положении посреди сугроба, он прислушался к себе, ища привычные ориентиры жизни: сердце должно было колотиться где-то в груди, разгонять кровь, стучать в висках, но внутри была та же тишина, что и снаружи – ни сердцебиения, ни пульса, ни гула крови в ушах, и когда ладонь прижалась к груди, туда, где под футболкой должна была быть клетка, она не обнаружила ничего, грудь не вздымалась, он не дышал, и взгляд застыл, глядя перед собой пусто, потому что мысли ворочались тяжело, медленно, как валуны в илистой воде, пытаясь уложить несоответствие: он умер, но сидит здесь, двигается, видит. В полуметре валялась куртка, темно-синяя, зимняя, та самая, в которой он выбирался из дома позавчера, и сейчас она была порвана в клочья – спина отсутствовала полностью, только лоскуты ткани, пропитанные чем-то темным, свисали с плеч, подкладка вылезла наружу, синтепон топорщился грязными комьями, и когда взгляд опустился на себя, он увидел, что сидит в одной футболке, когда-то белой, а сейчас бурой, от плеча до пояса, спереди и сзади пропитанной кровью, засохшей коркой, местами потрескавшейся, местами блестящей на скудном свету, и под этой коркой не чувствовалось ран.

Пальцы провели по животу, ощущая ткань жесткой, как наждак, и когда надавили сильнее, пытаясь найти рану, дыру, хоть что-то, под коркой засохшей крови тело оказалось целым – кожа, мышцы, все на месте, ни боли, ни повреждений, словно смерть прошла сквозь него, не оставив следов, и взгляд поднялся к небу, тяжелому, свинцовому, низкому, зимнему небу мегаполиса, которое не видело солнца уже месяц, и где-то там, за слоем облаков, должен был быть свет, но сюда, в этот двор-колодец, он не проникал, оставляя пространство в серых сумерках, которые не были ни днем, ни ночью. Попытка встать удалась с трудом – осторожно, контролируя каждое движение, вес перенесся на ноги, тело выпрямилось, дернувшись вверх резко, как нож из масла, но равновесие удалось удержать, хотя стоять было странно и непривычно: центр тяжести сместился, мышцы работали иначе, каждое движение требовало осознанного контроля, иначе тело рисковало дернуться, прыгнуть, рвануть без команды, и когда ноги понесли по двору, оставляя за спиной окровавленную куртку и примятый сугроб, в котором он пролежал неизвестно сколько времени, тело двигалось плавно, текуче, как у кошки, но эти движения принадлежали не ему – было ощущение, будто он пассажир в собственном теле, который только наблюдает, а управляет кто-то другой, более быстрый, более чуткий, более хищный.

Стена дома приблизилась, рука протянулась, пальцы коснулись кирпича, и палец провел по шершавой поверхности, ощущая каждую песчинку, каждую трещинку, каждое пятно плесени – осязание обострилось до невозможности, слух уловил, как где-то далеко, на другом конце двора, скребется мышь, как осыпается штукатурка с верхних этажей, как внутри груди не бьется сердце, и когда рука упала от стены, взгляд уставился на пальцы, бледные, слишком бледные, с синеватым отливом, с потемневшими у основания ногтями, с потрескавшейся кожей на костяшках, из трещин которой не сочилась кровь, а только темная, засохшая масса, похожая на старую смолу, и это зрелище не вызвало ни страха, ни отвращения – только холодное, отстраненное любопытство.