Иван Белов – Чернее черного (страница 14)
– Как по нотам! – Васька замахал лапами и затараторил: – Подъехали к дому, графиня ой умница, говорит охране – мол, приехала к господину Шетеню в качестве подарка. Ну эти дурни осмотрели возок и запустили в ворота, а мы втроем у графини под юбками прятались. Выскочили, стражу порезали, ворота открыли. Ну а там уже повеселились вовсю. Сгорел терем, бездомный колдун-то теперь.
– Думаю, это меньшая из его проблем, – усмехнулся Бучила. – Им теперь Бастрыга занимается.
– Бастрыге я денег должен. – Васька сразу взгрустнул.
– Это все мелочи, – успокоил Рух.
– Идола Ковешникову отдал? – спросил Васька.
– Отдал. Он шкатулку свинцовую притащил, в нее и засунули. Пускай лучше у них хранится, чем по рукам будет ходить и людей совращать. И надо отсюда потихонечку уходить, я велел Ковешникову нагрянуть после нас и забрать победу себе. Ну если таковая случится. Повезло пухляшу. – Бучила кивнул на возок с нахохлившимся Прохором. – Графиня там? А чего не выходит?
– Ты это, Заступушка, лучше беги, – пискнул Васька. – Чето-то злая она на тебя. Грозилась убить.
– Ну тут нет ничего необычного, – беспечно отмахнулся Рух, подошел к возку и открыл дверь. – С Новым годом, сударыня!
Из возка вылетела варежка и ударила в лоб. Бернадетта, в короткой соболиной шубке и шапочке с хвостом, сидела злая, надутая и очень красивая.
– Ты чего? – удивился Рух.
– А ты не знаешь? – фыркнула Лаваль. – Кто-то подсыпал Альферию Францевичу толченый бесов елдак в кофий.
– Это не я, – соврал Бучила. – Мне-то оно на хрена?
– Ах не ты. – Из возка вылетела вторая варежка. – Лжец и негодяй! Как ты мог, у Альферия Францевича последняя потенция еще при канцлере Ростоцком была. Знаешь, как он удивился? А я знаешь, сколько горя хлебнула, когда муженек вдруг решил супружеский долг выплатить разом за восемь наших совместно прожитых лет? Подлец ты. И шутки дурацкие. У Альферия Францевича кровь куда не надо вся отлила, теперь плохо ему. А если бы случился удар?
– Ну не случился же, – буркнул Рух, раздумывая над тем, что невинная шалость и правда могла плачевно закончиться.
– Ненавижу тебя!
– А я вот тебя обожаю! – Бучила запустил руки в возок, сграбастал графиню и потащил на себя. Лаваль брыкалась и истошно визжала. Рух подавил сопротивление и завалился в снег, подминая ее под себя.
– Пусти, пусти. – Графиня затихла, на покрасневшем лице играла улыбка. Та самая, одновременно обещающая все хорошее и все плохое. Припухлые влажные губы манили. Рух наклонился и…
– Эй, вам нечем заняться? – сбоку откашлялся Васька. – Потом нацалуетесь, пошли, Заступа, чего покажу.
– Ничего не поделаешь, надо идти. – Рух поднялся, схватил протянутую руку и поднял заснеженную Лаваль.
– На черта меня променял? – притворно обиделась графиня.
– Ну он красивый такой…
– А ты все же подлец.
– Не без этого. – Бучила увлек графиню за Васькой.
Черт, состроив крайне загадочную харю, распахнул двери возка, на котором приехал. Внутри все было до отказа забито небольшими мешочками из алого полотна.
– Это чего? – спросил Рух.
– Идола-то я продал, а что денежки пропил – соврал, – дернул ушами Васька. – Не, ну пропил, конечно, но малую часть. Остальное-то вот оно.
Черт вытянул мешочек и ковырнул когтем завязку. Рух не поверил глазам, в мешке лежали оловянные солдатики, перемешанные с кучей конфет.
– Игрушки тут и сласти всякие. – Васькина морда едва не порвалась от улыбки. – Я как идола спер, сразу решил – деньги надо на благое дело пустить. Вот, накупил подарков дитя´м. Тут не все, остальное в надежном месте припрятал.
– Господи, какой же дурак, – ахнул Бучила. – Это мы тут все чуть не передохли из-за сраных конфет?
– Подарки это, – смешался Васька. – Нельзя без подарков дитя´м. Не по-божески это, не по-людски. Пущай порадуются, а мне, может, на небе спишут грехов.
– Как ты их собираешься разносить, тупая башка? – спросил Рух. – Представь, сколько в Новгороде детей?
– Много, – растерялся Васька. – И чего делать?
– Господи, куда вот ты без меня? Зови Бастрыгу и поскорей, – распорядился Бучила и пошел на место побоища.
Когда Васька привел Бастрыгу, Рух указал на немножечко окровавленные кожаные мешки и сказал:
– Здесь три тысячи гривен, Васькин должок и тысяча сверху за крохотную услугу.
– Это какую? – навострился Бастрыга.
– Собирай всех чертей, которые в городе есть, будете помогать. Я тебе объясню. Ну, чего встали? Вперед. И мне, старику разнесчастному, придется ноги топтать. Вы со мною, сударыня?
– Конечно, с тобой, – рассмеялась Лаваль.
И они трудились всю ночь. Небо над Новгородом пылало огнями, и улицы полнились смехом и песнями. Наступивший новый, 1680-й, год обещался стать лучше других. Врал, конечно, поганец, но это было не важно. Поутру всякий без исключений ребенок в городе увидел на пороге подарок. А у приютов святой Анны и святой Варвары нашли по целой горе. И каждый ребенок в тот день улыбнулся. И улыбки эти, хоть на мгновение, сделали этот поганый мир чуть светлей.
Ничего человеческого
1
Год, с божьей помощью прожитый от нарождения чуть попозже распятого сына его счетом 1677-й, на гадости выдался не особо богаче других. А может, и богаче, хер его разберет. Зима простояла бесснежная, слякотная и теплая. Перед Новым годом, одурев от таковского непотребства, выперла мать-и-мачеха, а детишки на Рождество вместо снеговиков лепили страшенные фигуры из навоза и грязи, от созерцания коих пропадало всякое желание жить. Одуревшая нечисть сходила с ума и лютовала с выдумкой и огоньком. По лесам шлялись несчастные медвежишки, лишенные сна, и от тоски и безделья задирали первого встречного. Весна приперлась, напротив, холодная и пакостная сверх всяческих мер. Днем худо-бедно пригревало бледное солнышко, а ночью реки сковывал хрупкий ледок. Невесту выделили худосочную, бледненькую, вроде как даже и не в себе. Ни побаловаться, ни поговорить – слезы, а не жена. Ел, сука, и плакал. Страду начали лишь в конце мая, и какой урожай теперь вырастет, одному дьяволу весть. Хотя понятно и так, не вырастет ни хрена и придется людям сызнова, по старой доброй новгородской традиции, жрать лебеду. Эта растения бесовская в любую погоду всю округу заполонит и никакого ухода не требует. Бучила как-то предлагал на сельском сходе рожь с капустою извести, все равно ни клята не растет, все вокруг красивой лебедой засадить и горя не знать. Гениальную идею отвергли закостеневшие в старомодности, глухие к новаторству мужики, и вот нынче самое время позлорадствовать и пришло. Недаром на гербе Бежецкой губернии красуется та самая лебеда, в вечное напоминание о страшном голоде 1617-го с тысячами загубленных душ.
Июнь выдался сухим, пыльным и жарким, первые дожди пролились только в канун Варфоломеева дня, но вместо благости принесли еще горше беду. На землях Богоявленского монастыря, в пятидесяти верстах от Нелюдова на закат, вспыхнула сатанинская ересь. Идолопоклонники и язычники тайные принялись монахов, дворян и простых христиан смертию убивать, церкви и селения огню предавать и образа святые хулить. Очевидцы сказывали страшное: мол, бунтари человечину жрут и жертвы кровавые приносят своим темным богам. Монахи попытались их приструнить, но наспех собранное ополчение из чернецов и податных крестьян было разбито бунтовщиками, а сам монастырь взят приступом и разорен. После этого бунтовщики крепко приросли числом и поперли на Новгород, взяли два города по пути и без числа деревень, но на подходе к Валдаю напоролись на регулярную армию и разбились о нее, аки волна о каменный пирс. Сатанинское войско перестало существовать и мелкими отрядами разбежалось по окрестным лесам, брызнуло в разные стороны, идя на Нелюдово и гоня впереди себя страшные слухи, беженцев и ожидание смерти…
Четыре телеги, запряженные истомленными худющими крестьянскими лошаденками, медленно ползли по дороге, вьющейся вдоль неширокого поля, покрытого густым ковром молоденького нежно зеленеющего овса. Вечернее солнце все еще припекало, и еловый бор по правую руку дышал тяжелым влажным парко`м. В синем безоблачном небе весело пели жаворонки, и все казалось таким безобидным и милым, если бы не едва различимые столбы черного дыма далеко-далеко за спиной. Еще вчера никаких дымов не было и в помине. Пожарищами и воем раскормившихся на мертвечине волков отмечали свой путь приближавшиеся бунтовщики.
Рух Бучила, главнейший в окрестностях защитник всех несчастненьких, богом обиженных, юродивых и всяких прочих нужных в хозяйстве людей, шел возле первой телеги и с тревогой посматривал через поле, где вдалеке, у самой кромки темного леса, мелькали непонятные всадники. Подозрительные паскуды привязались недавно и упорно шли в параллель, не отставая, но и не приближаясь. И вот эта тревожная неопределенность бесила больше всего. Чего хотят? Куда едут? Одни вопросы, а ответов и вовсе тут нет. Сукины дети.