Иван Альхимович – Звезда, помнящая солнце (страница 3)

Рана закрылась.

Сначала натянулась тонкая плёнка новой кожи – полупрозрачная, розовая, как у новорождённого. Потом мышцы срослись, будто их и не резали. Кровь перестала течь.

Через минуту палец выглядел так, будто ничего не случилось.

Мирьям выключила воду. Вытерла руку полотенцем. Поднесла палец к глазам – ни шрама, ни рубца.

Она улыбнулась.

Это была не улыбка радости.

– Я не могу умереть, – прошептала она в пустоту кухни.

Никто не ответил.

Только капли воды падали в раковину, отсчитывая вечность.

Глава 4. Тридцать лет, которые стали вечностью

Мирьям перестала считать возраст, когда поняла, что время больше не властно над её телом.

Это случилось не сразу. В двадцать она всё ещё надеялась, что взрослеет просто медленнее других. В двадцать пять начала подозревать, что дар, полученный у стены, – не исцеление ран, а нечто большее.

А в тридцать посмотрела в зеркало и замерла.

Та же линия скул. Те же глаза – тёмные, глубокие, с той самой старинной усталостью, которая не вязалась с молодостью лица. Те же волосы – чёрные, густые, без единой седины. Та же кожа – без морщин, без пятен, без единого следа прожитых лет.

Она помнила день, когда впервые увидела седину у подруги. Та пришла к ней в слезах, показывая три серебряных волоска у виска.

– Я старею, Мирьям! Мне только двадцать восемь, а я уже седая!

Мирьям тогда успокаивала её, смеялась, говорила, что это модно.

А потом пошла домой и долго смотрела в зеркало.

Она помнила, как мать в тридцать пять уже выглядела уставшей – под глазами залегли тени, в уголках губ обозначились складки, волосы потускнели. Как отец в сорок начал жаловаться на спину, на давление, на то, что «уже не тот».

Она не изменилась.

Ни на день.

Ни на час.

В тридцать семь она уехала в Америку.

Новый паспорт, новая легенда, новая жизнь. В документах ей было двадцать пять – самое время для магистратуры. Она выбрала Бостонский университет. Биология. Генетика. Она хотела понять, что с ней произошло.

Климат там оказался холоднее, чем она привыкла. Но это было даже хорошо – меньше людей задают вопросы, когда ты кутаешься в шарф и носишь капюшон.

Она сняла маленькую студию в Кембридже, недалеко от кампуса. Старые кирпичные стены, высокие окна, скрипучий пол. И тишина. Тишина, которую она так ценила после Иерусалима, после бесконечного шума рынков, молитв и споров.

Первые полгода она почти ни с кем не общалась. Лекции, лабораторные, библиотека. Домой – готовить ужин и читать до полуночи. Она выучила английский так, что акцент стал почти незаметным. Научилась готовить американскую еду – бургеры, макароны с сыром, пироги с яблоками. Научилась улыбаться, когда хотелось плакать.

Она думала, что так будет всегда.

Потом она встретила Дэниела.

Это случилось в университетской кофейне, куда она забежала между парами за чёрным кофе без сахара. Он стоял в очереди перед ней и спорил с бариста насчёт сиропа:

– Я сказал – лесной орех, а не карамель. Это разные вещи, понимаешь? Лесной орех – это орех. Карамель – это сахар. Я заказывал орех.

Бариста, подросток с пирсингом в брови, пожал плечами:

– Я могу переделать.

– Не надо, – Дэниел вздохнул, забрал стаканчик и обернулся. – Прости, – сказал он Мирьям. – Я в этой жизни уже слишком много раз пил не тот кофе. Решил, что пора бороться.

Она невольно улыбнулась.

Он был высоким – выше её на голову, с рыжеватыми волосами, которые вились на затылке, и россыпью веснушек на носу и скулах. Смотрелся как мальчишка, хотя ей потом сказал, что ему двадцать восемь. В нём было что-то солнечное, тёплое, чего ей так не хватало в промозглом Бостоне.

– Я Дэниел, – он протянул руку. – Преподаю историю искусств. А ты, судя по стопке книг, будущий учёный.

– Мирьям, – ответила она, пожимая его ладонь. – Биология.

– А, точная наука. – он скорчил шутливо-трагическую гримасу. – А я так, гадаю на картинах.

Она снова улыбнулась.

И не заметила, как сердце сделало лишний удар.

Они начали встречаться через месяц.

Это было странно. Не потому, что он был американцем, а она из Израиля. А потому, что Мирьям забыла, каково это – быть рядом с кем-то по-настоящему. Дэниел был громким. Он говорил быстро, жестикулировал, мог позвонить в три ночи, потому что «придумал идею для лекции, слушай!». Он водил её в музеи, на выставки, в маленькие кинотеатры, где показывали чёрно-белое кино, которое она не смотрела с юности.

Он смеялся так заразительно, что она забывала, зачем пришла в этот мир.

Однажды, гуляя по набережной Чарльза, где ветер трепал её волосы, а река блестела в лучах заходящего солнца, он сказал:

– Ты странная.

– Почему? – насторожилась она.

– Ты смотришь на мир так, будто уже всё это видела. Будто ты старше, чем выглядишь.

Она замерла.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она как можно спокойнее, хотя внутри всё сжалось.

– Не знаю, – он пожал плечами, засунув руки в карманы куртки. – Просто иногда ты на меня так смотришь. Словно я ребёнок, который делает первые шаги. Словно ты уже знаешь, чем всё кончится.

Она не ответила.

Они стояли у воды, и ветер дул с залива, принося запах соли и водорослей. Дэниел обнял её за плечи, притянул к себе.

– Но мне это нравится, – добавил он, уткнувшись носом в её волосы. – Ты чувствуешь жизнь глубже, чем кто-либо из моих знакомых. Как будто ты уже прожила её сто раз и всё равно не устала удивляться.

Мирьям прижалась к нему и закрыла глаза.

«Если бы ты знал, – подумала она. – Если бы ты только знал, как глубоко я чувствую смерть».

Год пролетел как один день.

Она почти поверила, что может быть нормальной. Что её проклятие можно отложить в сторону, как ненужную книгу.

Они вместе встречали Рождество у его родителей в Вермонте. Дом стоял в лесу, среди высоких сосен, покрытых снегом. Внутри горел камин, пахло корицей и хвоей. Его мать, тёплая женщина с седыми кудрями и добрыми морщинками вокруг глаз, обняла её так крепко, что Мирьям едва не расплакалась.

– Ты такая молоденькая, – сказала она, отстраняясь и разглядывая её лицо. – Но глаза у тебя старые. Ты много пережила, девочка?

– Достаточно, – тихо ответила Мирьям.

Дэниел тогда не слышал. Он играл в снежки с племянником на заднем дворе, и его смех влетал в окно вместе с морозным воздухом.

А Мирьям стояла у окна и считала.

Ей было чуть за сорок. Его матери – пятьдесят пять. Она была всего на пятнадцать лет младше женщины, которая назвала её «молоденькой».

Она улыбнулась. И заплакала внутри.