Иван Альхимович – Звезда, помнящая солнце (страница 2)
Дома она промыла царапину, смазала какой-то мазью, которую дала мать, и замотала бинтом. Рука болела всю ночь, пульсировала, мешала уснуть.
Сейчас царапины не было.
Вообще.
Ни следа. Ни шрама. Кожа на ладони была гладкой, как у младенца, только чуть розовела на месте недавней раны.
Мирьям потёрла то место пальцем. Не больно. Но не потому, что рана замерла. А потому, что её не осталось.
Она поднесла ладонь к глазам, повертела, пытаясь поймать свет. Ничего. Чистая, ровная кожа.
– Мама! – крикнула она, вскакивая с кровати. – Мама!
Она выбежала на кухню босиком, не чувствуя холодного кафеля. Мать стояла у плиты, помешивая кашу. Её халат был завязан наспех, волосы собраны в небрежный пучок.
– Мама, посмотри.
Она протянула руку, ткнув ладонью прямо перед лицом матери.
– Что смотришь? Чистая.
– Тут была царапина. Большая. Вчера. Я порезалась у баков, помнишь? Ты мне бинт давала.
Мать мельком взглянула на ладонь, пожала плечами.
– Зажила. Ты быстро раны заживляешь, как отец. У него тоже так было.
– Но так не бывает, мама! Царапина не может зажить за ночь! Она была глубокая, до мяса!
– Бывает, – мать отвернулась к плите, добавила в кашу щепотку соли. – Я видела. У твоего отца порезы за день затягивались. Его мать говорила, что это дар.
– Дар? – переспросила Мирьям. – Какой дар?
– Не знаю. Просто говорила. Иди одевайся, завтрак стынет.
Мирьям хотела спросить ещё, сказать, что это неправильно, что так не бывает, что вчера вечером она смотрела на свою руку и видела кровь, а сегодня – ничего.
Но мать уже отвернулась, и её спина была такой же прямой и недоступной, как всегда.
Мирьям вернулась в комнату, села на кровать.
Она смотрела на свои руки – обычные девичьи руки, с тонкими пальцами, коротко стрижеными ногтями, с мозолью на указательном от учёбы. Ничего особенного.
Но внутри неё росло странное, холодное спокойствие.
И страх.
Не перед темнотой. Не перед одиночеством.
А перед тем, что её тело теперь не слушается законов, по которым живут все остальные.
Она сидела так несколько минут. Потом встала, подошла к столу, взяла маленькие ножницы.
Осторожно, зажмурившись, она сделала надрез на подушечке указательного пальца.
Тонкая линия крови выступила – и через несколько секунд исчезла. Кожа сомкнулась, будто лезвия и не было.
Мирьям смотрела на палец, на тонкую красную ниточку, которая ещё секунду назад была раной, а теперь превратилась в ровную, чуть розовую полоску.
– Это не дар, – прошептала она.
В комнате было тихо. Только муха билась о стекло, пытаясь вылететь на солнце.
Глава 3. Первая смерть
Три года спустя мать заболела.
Сначала это казалось пустяком – обычная простуда, насморк, кашель. Мирьям сварила куриный бульон, как всегда делала мать, когда болела она. Мать улыбнулась, выпила, сказала: «Ты уже большая, дочка».
Но кашель не проходил. Через неделю мать слегла с температурой. Через две – перестала выходить из комнаты.
Врач пришёл, послушал, покачал головой.
– Пневмония. Лёгкие слабые. Нужны хорошие лекарства.
Денег на хорошие лекарства не было. Мирьям продала всё, что можно было продать – материнские серьги, отцовский молитвенник, который он оставил, старый телевизор, который всё равно почти не работал. Она бегала по аптекам, выбивала рецепты, дежурила у постели матери, меняла мокрые полотенца на лбу, молилась.
Она молилась так, как не молилась никогда в жизни.
Просила. Требовала. Торговалась.
Сделайте так, чтобы она выжила. Я всё отдам. Всё, что угодно. Только пусть живёт.
Но болезнь не слушала молитв.
Однажды утром Мирьям вошла в комнату и поняла, что мать не дышит.
Она сидела на кровати, привалившись к подушкам, с закрытыми глазами. Лицо было спокойным, почти счастливым – таким Мирьям не видела его с тех пор, как ушёл отец.
Мирьям села рядом, взяла мать за руку. Рука была холодной. Остывающей. Той самой холодой, которая не имеет ничего общего с зимним утром – холодом, который приходит изнутри, когда жизнь уходит.
Она сидела так долго. Час. Два. Может быть, больше.
Она ждала, что чудо случится. Что тот странный человек ошибся. Что её дар – не дар, а совпадение, глупость, болезнь. Что мать откроет глаза, улыбнётся, скажет: «Ну что ты, дочка, я просто задремала».
Но мать не открыла глаза.
Мирьям не плакала. Она смотрела на свои пальцы, всё ещё обнимающие материнскую ладонь, и думала: «Я буду помнить это тепло всегда. А она уйдёт. И никто больше не назовёт меня дочкой».
Похороны были скромными.
Пришли соседи, коллеги матери с работы, несколько дальних родственников, которых Мирьям видела последний раз очень давно. Раввин сказал положенные слова. Женщины плакали.
Соседка, толстая добрая госпожа Коэн, обняла Мирьям за плечи:
– Бедная девочка, круглая сирота.
Мирьям кивнула. Она не стала объяснять, что сиротой была всегда – просто раньше у неё был человек, который ждал её дома. Который ставил на плиту кашу по утрам. Который проверял уроки и ругал за двойки. Который любил её – даже когда разучился любить себя.
Теперь никого не было.
Только она.
И вечность.
На восьмой день после похорон, когда траур закончился и дом опустел, Мирьям порезала палец снова.
Не случайно. Намеренно.
Она взяла кухонный нож, тот самый, которым мать резала овощи для субботнего ужина, и провела по подушечке указательного пальца.
Кровь выступила – и через несколько секунд исчезла. Кожа срослась. Не осталось ни шрама, ни следа, ни боли.
Она повторила. Сильнее.
Нож вошёл глубже – до кости. Мирьям закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Боль была острой, настоящей, живой. Кровь хлынула, заливая раковину алыми струями. Она смотрела, как алая жидкость смешивается с водой, кружится в водовороте, уходит в слив.
И ждала.