Иван Алексеев – Машинополис (страница 9)

– Кот! Давно не виделись! – это Стрела, проснулась раньше меня.

– Здравствуй.

Мы действительно не виделись давно. После объятий в рубке я избегал встреч с ней, насколько это было возможно на корабле. Теперь Стрела выглядела ещё хуже, чем тогда. Вся синяя после анабиоза, глаза затянули опухшие веки. Я сам, полагаю, выглядел не лучше. Но это же она ко мне лезла, а не наоборот.

– Мы теперь далеко-далеко от Земли. И Солнце – одна из миллиардов крошечных звёздочек. Странно, правда? – Стрела протянула руку коснуться моей. Не для рукопожатия, а для интимного прикосновения. Я поспешил спрятать ладони за спину, отчего сделал в воздухе неуклюжий кульбит.

– Узнала, куда летим? – спросил, не глядя в её смеющееся лицо.

– Да, мы обнаружили разумную жизнь. Притом развитую. У них есть радио. Радиопередачи. Это так интересно. Вдруг они такие же как мы?

– И что они передают?

– Много чего. Не знаю. Да и не нам. Мы от них ещё далеко. Знаешь, с какой скоростью мы несёмся?

– Нет.

– Почти со скоростью света. Скоро будем делать манёвр, повернём, а затем будем тормозить.

– Тормозить со скорости света, это всё равно, что разогнаться до неё. Рановато нас разбудили.

– Мы давно уже тормозим, – раздалось над моей головой. – Я лет пятьдесят назад планету засёк. С тех пор подтормаживаю и маневрирую. И мы близко, почти в систему входим. Я всё рассчитал точно. Кого ты слушаешь?

– Здешний, подслушивать чужие разговоры некрасиво.

– Это непроизвольно. Прости. У меня нечем заткнуть уши.

Во время этого разговора сам Здешний, сидя в кресле в двадцати метрах, что-то говорил Смерчу, на меня и не взглянул. Парадоксальная на мимолётный взгляд ситуация.

В рубке появились ещё разбуженные. Они шумно болтали друг с другом и всеми вокруг.

– Тише вы там, – крикнул Смерч.

– Слушаемся, командир, – весело ответил один из вошедших, Ветер.

Этого Ветра я не особо любил. Он всегда и везде совал свой маленький носик. До всего ему было дело. Был он какой-то весь кругленький. Глаза круглые, рот – губки лепестками, носик пятачком – ноздри вперёд, туловище тоже круглое, невысокий, плотный. Однако Ветер не прочь был со мной пообщаться. И в своей нахальной манере приобнял меня:

– Скажи, Кот, каково тебе оказаться неизвестно где, оторванным от остального человечества в утлом судёнышке? Чувствуешь одиночество?

– Нет, никакого одиночества я не чувствую пока рядом ты. Наоборот, слишком много людей в человечестве. Это я чувствую.

– Хамишь? Неприятностей хочешь?

– Да пошёл ты, – я крутанул невесомого Ветра за обнимавшую меня руку. Сам тоже оттого крутанулся.

– Эй вы! – это Смерч. – Карцера захотели?

– А где у нас карцер? Нету карцера, – засмеялся как ни в чём ни бывало Ветер.

– Есть, не переживай. В шлюпке посидишь. На сырых водорослях.

– Да пошёл ты, – повторил Ветер мои слова, но вполголоса, тая их от Смерча и адресуя ему.

– Внимание! – сказал Смерч громко. – Мы приняли решение идти ко второй планете этой системы. Всего нами обнаружено пять планет. Вторая – главный источник сигналов. Но и из других мест системы идут сигналы. Они осваивают космос! Уровень развития цивилизации высокий, сопоставим, может быть, с нашим.

– Я против! Вдруг они нас убьют?

– Ветер! В шлюпку!

– Как интересно! – Стрела прильнула ко мне. Что я им всем дался-то? – Может там такой же мир, как у нас. И живут там люди такие же. И ещё повторяют нас. Там есть и ты, и я. Живём в красивом беленьком домике и у нас детишки.

Это уже ни в какие ворота. Если я разок приобнял её когда-то, это ещё не значит, что у нас могут быть дети и беленький домик. Я рассчитывал на жену покрасивее и ещё поумнее. И вообще, в рубке делать нечего. За века я отвык от общества.

Моя каюта, если можно назвать каютой нору объёмом в три кубометра, где едва умещалась койка, совсем ненужная во всегдашней корабельной невесомости. Достаточно было закрепить себя ремешками, хоть посередине комнаты, как паук, чтобы не налететь во сне на стену. Тут ведь такая особенность, хоть лежишь ты, хоть стоишь, хоть сидишь – всё равно постоянно отдыхаешь. Мышцы забывают о нагрузке. И даже упражнения никак не заменяют гравитацию. Подозреваю, что оказавшись на планете, и на Луне даже, мы не сможем встать на ноги от слабости. Я прилёг на койку, прижался и закрепился на ней. В невесомости сначала я с трудом засыпал. Ведь и прижатый к койке не лежишь. Верх, низ условны. Сейчас сон навалился на меня. Вроде недавно только проснулся, а организм потребовал настоящего сна, со сновидениями. Я видел Землю, свой дом, родителей, голубое небо, белые облака, во сне шёл дождик, шумел по листьям деревьев. И я думал там, какого дурака я свалял, отправившись в этот полёт, ведь вся суть жизни моей осталась там, под голубым небом. Полёт должен быть развлечением на месяц, на год – это уже тяжкий труд, а навсегда – растянутое умирание. Когда я проснулся, подумал о другом: останься я на Земле, то сейчас был бы давным-давно зарыт в могилу. И эта последняя, ещё сонная мысль поддерживала меня потом всякий раз, когда подкатывала к горлу тоска. А ещё я подумал тогда о других, и они тоже мучимы таким же отчаянием. Если я скрашиваю хоть чью-то жизнь, то может следует дать счастье этой неказистой Стреле и стать лучшим другом Ветру, смеяться кошмарным шуткам Смерча и продолжать придавать дополнительные микроны смысла существованию Здешнего. Может, хватит жить для себя, а попробовать жить для других и тогда эта жизнь станет мне доброй матерью, найду я успокоение, умиротворение, радость.

Корабль тряхнуло, загудели реактивные двигатели, выбрасывая в космос десятки, сотни килограммов вещества. Я знал, при разгоне, торможении и манёврах тратится так много топлива, что затормозив в какой-нибудь планетной системе, мы не сможем покинуть её, не набрав органического материала.

– Знаешь, Здешний, ты же научная станция, а не сварливый старик. А строишь из себя именно старика, – мимо меня проплывал Стратег. Голос Здешнего отвечал ему, двигаясь за ним бесплотно.

– Чего ты от меня хочешь? Я ограничен приборами, датчиками.

– Кошмар, какой кошмар! У тебя были потрясающие возможности для исследований. А ты всего-навсего вёл корабль, тысячу лет бездельничал, – Стратег повернулся ко мне. – Представляешь, Кот, каков тупица! Он ничего не делал! Мы могли как минимум подтвердить эксперимент Майкельсона.

– Наверно, – кивнул я. – Для повторения эксперимента нужна тысяча лет?

– Ты о чём? – Стратег впился в меня своими серенькими глазками. – Ты не знаешь про эксперимент Майкельсона?!

– Нет, – ответил я с вызовом.

– Это знают даже дети! С кем я лечу!

– Но-но, больно ты умный, как я погляжу. Мог бы объяснить, а не задаваться.

– Скорость света величина постоянная и неизменная в любых системах отсчёта. То есть, свойство у него такое: покрывать за секунду триста тысяч километров для всех. Вот, мы летели с огромной скоростью, а выпущенный нами луч летел бы и для нас, и для тех, мимо кого мы пролетали с одинаковой скоростью. Это показал Майкельсон.

– Конечно. Это очевидно, всем понятно. Ерундой занимался Майкельсон. Ещё умничаешь.

– Как раз таки не очевидно. Наоборот, парадоксально. С кем я разговариваю!

– Умничаешь?

– Не обижайся, – улыбнулся Стратег, – сменим тему. Как тебе наши девушки? Кажется, тебе нравится Стрела.

– Тоже мне, ловелас. А тебе нравится Пантера?

– С чего ты взял? Совсем нет.

– Странно. Она должна тебе нравится. Такая же как ты. Две закорючки, а имена себе выбрали. Стратег. Пантера. Хе-хе.

– Сам ты закорючка. Попрошу соблюдать субординацию! Дурак.

– Я, может, и дурак. А тебе стоило оставить своё земное прозвание. В честь какого насекомого тебя назвали?

Когда разобиженный Стратег удалился, раздался голос Здешнего:

– Что это вы ссоритесь? Негоже это. Хочешь хорошо отдохнуть? Нервишки успокоить?

– Хочу. Что у тебя есть для этого?

– Фантазии полного погружения. Вот что.

– Не может быть! Откуда? И почему раньше ты о них не говорил?

– Незачем было. Да и в полёте играть с этими фантазиями вообще-то не стоит. В таких вот случаях, когда у кого-то срыв, можно для отвлечения. А не для развлечения. Тем более установка на борту одна. Ты хочешь стоять в очереди?

Фантазии полного погружения – это что-то вроде снов. Их производит особая установка. Но на Земле они используются очень ограничено. Свободное пользование запрещено. Потому что они вызывают зависимость сродни наркотической. Достаточно один раз попробовать – и иные развлечения перестают существовать. Десятки людей просто умерли, не выдержав томительности иллюзорной реальности. Мне удалось увидеть нагнетённый сон лишь однажды. И он остался выжженным в моей памяти ярче, чем все действительные моменты моей жизни.

Это случилось давно. Я был подростком. Я, как и все подростки, любил играть в фантазии. Но все они не были фантазиями полного погружения. Всегда я помнил, что нахожусь всего лишь в фантазии. И оттого мне никогда не было по-настоящему страшно, любопытно или стыдно. Я знал – могу выйти в любой момент. Фантазии были красивыми, опасными, будоражащими, но они лишь забавляли меня, и я скоро забывал о всякой, какой бы она не была интересной. Я был пресыщен впечатлениями. Разумеется, я не стал отказываться, когда мне предложили запретную фантазию полного погружения.