Ива Лебедева – Жемчужина боярского рода. Часть 2 (страница 16)

— Это ты верно решила, деточка, — поддержала Милу бабушка Наташа. — Первое дело с бывшим Олиным родом все долги порешать. И тянуть с этим не следует, а то ведь уже пошли в свете нехорошие разговорчики…

— Что за разговорчики? — встрепенулись одновременно Снежинский и Вьюжин.

— О том, что его величество поспешил с решением дать Ольге целый месяц на улаживание всех дел, — пояснила бабушка. — К тому же, мол, где это видано, чтоб дети вот так просто отвергали род и не слушались старших? А ну как дурной пример окажется заразительным?

Мы мрачно переглянулись, и я решила:

— Завтра же отправлюсь в поместье Барятинских, чтобы обговорить свой выкуп. Дольше тянуть опасно. — И выразительно просверлила взглядом Алексея. Потому что это он все время бухтел, что я еще слишком слаба для серьезных действий и надо сначала поправить здоровье. А я с какого-то перепуга слушалась, дурында.

— Я с тобой! — поспешно выпалили одновременно Мила, ее Лис, Снежинский и, что совсем неудивительно, Вьюжин.

— Эх, детки, — оценила дружный хор бабушка Наташа. — Это хорошо, что вы так заботитесь об Оленьке. Хотя, конечно, надо было это еще пять лет назад делать, да чего уж скажешь. Тут мы все одинаково виновны. Поверили Павлу Платонычу, что у девочки все в порядке, а наши попытки доискаться, куда именно она уехала и как себя чувствует, — бесцеремонная навязчивость. Мол, Ольге и так нелегко с выжженным даром, любое напоминание о прежней жизни и старых знакомых — как соль на рану. Кто ж знал… Впрочем, вины за это я ни с себя, ни с остальных не снимаю. А только к Барятинским идти Оля должна одна. Это ее семья, ее воля и ее ответственность. Тут любой помощник только хуже сделает, даст повод судачить, объявлять юную боярышню несамостоятельной и затягивать выход из рода.

Я согласно кивнула, признавая правоту Натальи Федоровны. Что до вины… да проехали уже. Честно говоря, для меня и к лучшему, что пять лет никто из прежней Ольгиной жизни меня не беспокоил. Было время вжиться в этот мир, сделать его своим, многому научиться и не бояться разоблачения.

— Со мной Алешка будет, — успокоила я недовольно хмурившихся друзей. И положила руку на холку пса, тихонько, почти незаметно следовавшего за мной повсюду. Даже в столовую, где мы пообедали. И что интересно, бабушка Наташа и слуги ровно вот до этого момента его будто и не замечали.

— Ох ты… солидный сопровождающий, — только и сказала Наталья Федоровна, оценив волчью стать и густую шерсть. — Стало быть, вот он каков, покровитель нового рода. Красавец! С таким и Барятинские не страшны, верно?

Алешка радостно ухмыльнулся в ответ, вывалив розовый язык, и вполне осмысленно кивнул. Паразит! Умеет он некоторые трюки проворачивать, да из таких, что непривычного человека оторопь берет!

Глава 23

— Явилась, не запылилась, — поприветствовала меня Серафима Платоновна, ядовито улыбаясь с верхней ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж.

Ее откровенная недоброжелательность странным образом враз уняла мою нервозность. Все ясно: будет бой. Надо сосредоточиться и бить на поражение.

Я с любопытством огляделась. В тот самый первый день попадания мне показалось, что вокруг мексиканская мелодрама — очень уж интерьер похож, та же вычурность с претензией на роскошь и та же обязательная лестница в центре кадра.

Теперь этот кадр, кстати, смотрелся несколько потрепанно. Словно съемки давно закончились. Зрители разбежались по другим каналам, продюсер отчалил в голубые дали, и только старые актеры все никак не могут смириться с тем, что больше они никому не нужны…

— Добрый день, тетушка. — Я спокойно улыбнулась. — Папенька дома? Мне надо с ним увидеться.

— Ах, ты вспомнила, что мы тебе тетушка и папенька? — еще ядовитее спросила Серафима Платоновна, даже не думая спускаться мне навстречу.

Ну, не очень-то и хотелось, я вообще завела с ней разговор чисто из вежливости. Кабинет Павла Платоныча находился на первом этаже, и дорогу туда я прекрасно знала. В это время дня папенька привык сидеть там в глубоком кресле, вкушать кофе с коньяком и читать ежедневную газету.

Поэтому только кивнула тетке в ответ на ее колкость, мило улыбнулась и прямым ходом направилась в папенькин кабинет. Оставив Серафиму Платоновну в полном ошеломлении от моей наглости.

— Ольга! — попробовала остановить меня она, слетая наконец со своего насеста. Да куда там! Зря тетка решила посоревноваться в скорости с молодой и целеустремленной племянницей.

— Вся в свою наглую мать! — прошипела мне в спину опоздавшая, чем едва не заставила притормозить. Чего-чего там про Ольгину мать? Я за все время в этом мире впервые о ней слышу! А моя предшественница ее даже не вспоминала.

Ладно, с этим потом разберемся. А сейчас есть цель — Павел Платоныч.

— Добрый день, папенька! — пропела я с порога. Расчет оказался верным: глава рода Барятинских сидел в кресле и явственно расслаблялся. Прекрасный момент, чтобы взять его тепленьким!

— И что доброго ты в нем видишь? — Несмотря на то что меня здесь не ждали, сдаваться без боя никто не собирался. — Ты всерьез решила порвать с родом и надеешься, что у тебя это получится?

— Уверена. — Вопреки привычкам прежней Ольги, я спокойно вошла, придвинула к горящему камину еще одно кресло, села и налила себе из папочкиного кофейника во вторую чашечку, стоявшую на подносе. Интересно, Павел Платоныч никогда не делился своим утренним напитком ни с кем, но прислуга всегда ставила две чашки на поднос с кофейником и графинчиком со спиртным. Почему? Впрочем, неважно. — Пожалуй, и коньяка плесну для бодрости.

С этими словами я действительно взяла и плеснула себе с пол чайной ложки в крепкий напиток.

— Что ж, как я и подозревал, провинция плохо на тебя повлияла, — вымолвил папенька после долгой паузы. — Совсем разучилась себя вести.

— М-да? — удивилась я. — И кто же меня туда отправил, не напомните? А впрочем, я не намерена жаловаться. Меня эти изменения полностью устраивают. Что поделать, папенька, если бросаешь ребенка в холодную воду со словами «захочет — выплывет», то странно потом удивляться, что выплыло совсем не то, что упало.

От моих умствований папенька едва не поперхнулся своим кофием. И вытаращился на меня так, будто вместо дочери в кресле напротив выросла венерина мухоловка, к примеру.

— Да-да, очень изменилась, — подтвердила я и отхлебнула терпкого напитка. Недурен у папаши вкус, пахнет дорогущим коньяком.

— Это тебе не поможет. — Павел Платонович быстро опомнился и прищурился на меня не столько зло, сколько расчетливо. — И не упоминай об указании его величества, без тебя знаю. Выше верхней границы откупа не потребую. Но у тебя и столько нету! А об обещании племянника забудь. Я исключил его из дееспособных членов рода, и все принесенные им клятвы отныне недействительны, сколько бы ни было свидетелей и записей. Если хочешь, можешь попробовать вытрясти пару медяков из самого Николая.

Что ж, как я и предполагала, папенька нашел способ выкрутиться. Правда, ценой одного из племянников… Интересно, что думает об этом сам Николенька? А его мать? Почему не отгрызла голову братцу? Объявить недееспособным, даже временно, — это местами даже хуже, чем просто выгнать из рода.

— Бедный Николенька, — пожала я плечами. — Не повезло братцу. Впрочем, я все же взыщу с него компенсацию. Помнится, он унаследовал от отца пару занятных безделушек и деревеньку всего за двести верст от столицы? Промотать не успел, я узнавала. Мне они пригодятся. С чего-то ведь надо начинать новый род.

Откуда-то из-за моей спины, со стороны двери, послышалось сдавленное шипение, будто кто-то наступил змее на хвост или выдернул затычку из надутого матраса. Даже оглядываться было не надо, чтобы догадаться: тетушка подоспела. Но не стала сразу входить в кабинет — вообще всем домашним это запрещено, одна только отвергнутая дочь такая смелая стала, а Серафима Платоновна подслушивала у двери.

— Входите, тетушка, чего ж на пороге мяться, — беспечно пригласила я, даже не взглянув на поджатые губы родителя.

— Ты! — Серафима все же влетела в кабинет и остановилась перед нашими креслами, пылая праведным гневом. — Бесстыжая, наглая девчонка! Да как ты смеешь даже говорить о том, чтобы отнять у моего сына последнее⁈

— Что ж вы, тетушка, братца своего не приструнили, когда он Николеньку так опустил и в правах, и в глазах общества? — Я откинулась на мягкую спинку и сделала еще один глоточек кофе с коньяком. — Ведь от такого обращения ваш сын потерял гораздо больше.

— Это тоже твоя вина, мерзкая девка! — Серафима так пылала, что от нее шел натуральный яростный жар, сильнее, чем от дров в камине. — Это ты заставила моего мальчика дать обещание рода!

— Да что вы? — удивилась я. — А мне помнится, все было наоборот. Я категорически не хотела брать Николая в аномалию. Но он настаивал, размахивал перед гильдией указанием самого господина канцлера и был согласен на любые условия. Кстати, вы не думали просить компенсации в имперской канцелярии? Ведь Николай выполнял их задание. Или нет?

— Да-да, все твое скоморошество с затвором и бедной больной, почти умирающей тенью, оказалось обманом! — выпалил родитель. Ничего себе претензии!

— То есть мне действительно нужно было лечь там и умереть с голода? — поинтересовалась я, едва поворачивая к нему голову. — Особенно в свете того, что вы обо мне забыли настолько, что даже содержания не выделили? Вот это, я понимаю, родительская любовь. Вот это забота! Вы искренне считаете, что я обязана быть за это благодарна?