Ива Лебедева – Приятного аппетита, ваше величество (СИ) (страница 36)

— Попался, гаденыш, — прошипела морда, расплываясь в людоедской ухмылке. 

— Только сунься, заору так, что половина замка сбежится. — Я сама не очень верила в это, потому что в горле давно уже пустыня Сахара и каждое слово приходится выталкивать с трудом и хрипом. Но я попытаюсь — уж больно мне не нравится длинная тонкая палка в руках бугая. 

— Ах ты, падаль! — разъярился он, понимая, видимо, что его месть может провалиться. Да, вокруг никого, но, если я начну голосить, стража на стене меня точно услышит и кто-то обязательно прибежит на шум. 

— Ну все, сучонок, не жить тебе. — Рука на моем плече сжалась так, что едва не сломала его, я уже открыла рот, чтобы заорать из последних сил, и…

Острое и холодное вонзилось под ребра, сразу проникая куда-то глубоко, так глубоко, что даже не было больно в первый момент. Я почувствовала, как левый бок становится мокрым. А потом...

А что потом произошло, я просто не поняла. Нет, в голове появилась четкая картинка: этот психованный конюх воткнул мне что-то типа острой пики в бок. И боль, которой сначала не было, теперь очень даже есть, она такая огромная, что заслонила собой почти все.

Но, кроме боли, на границе разума маячило еще что-то. Что-то странное. Нет, мое дикое, отчаянное желание, чтобы боль прекратилась, чтобы кто-нибудь мне помог, чтобы наконец вообще весь этот кошмар закончился, — оно само собой.

Только вот почему перед глазами так и стоит искаженная ужасом и не менее дикой болью морда бородатого убийцы? Почему я вижу, как у него у самого вдруг фонтаном начинает хлестать из горла кровь, не давая даже закричать? И почему… почему я знаю, что вот сейчас этот придурок сдохнет у моих ног, а я этого не хочу?! А где-то там, в отдалении, умирает еще один человек, и его смерти я тоже не хочу. 

Да что такое?! 

Никто не должен умереть! 

Ярость и нестерпимые мучения смешались в одно, когда я заорала — не знаю, мысленно или вслух:

— Не смей, скотина! Не смей умирать, пока не поможешь мне! Вынь нож! 

Глаза убийцы в тот же миг словно остекленели. Он задергался в конвульсиях и вдруг закрыл рот. Кровь перестала хлестать из него, мужик выпрямился, надвинулся на меня, и в следующий момент я чуть снова не потеряла сознание — он действительно вынул из меня свою заточку. Может, это было глупо — я знала, что это запросто спровоцирует внутреннее кровотечение, — но мне просто нестерпимо хотелось, чтобы раскаленное и в то же время ледяное лезвие убралось из моего тела и перестало так жечь. 

— Простите, госпожа. — Сильные руки приподняли меня, снимая стянутые веревкой запястья с крюка. 

— Охренеть, — пересохшее горло совсем отказалось сотрудничать, но это слово выдавило. Слишком сильно я… удивилась. 

Между тем меня бережно взяли на руки и потащили куда-то в темноту. Я мельком успела увидеть столб и лужу крови под ним. Да уж, тот, кто утром первый обнаружит это зрелище, решит, что меня там на куски порезали, не меньше. Интересно, почему я все еще жива? И что вообще происходит? 

Я всю дорогу об этом размышляла, пока бугай укладывал меня на сено где-то в дальнем конце конюшен, пока бегал за водой, чтобы напоить и обмыть рану, пока туго бинтовал тряпками ребра. Пока, дав мне прикусить какую-то деревяшку, чтобы не скулила, разминал мне плечи: за сутки висения на столбе те так затекли, что опустить руки я просто не могла, и ему пришлось с этим повозиться. 

Что это вообще такое? С какой стати психованный придурок вдруг превратился чуть ли не в мать родную или как минимум в няньку и преданного слугу? От его «простите, госпожа» и «потерпите, госпожа» у меня прямо тошнота к горлу подступает. Какого, брюкву всем в зад, тут творится?

Не знаю, сколько времени прошло. Но утро еще не наступило, когда я после короткой дремы резко открыла глаза и поняла, что у меня, конечно, тело еще болит от пяток до макушки, особенно левый бок, но уже терпимо. И я даже могу попробовать встать. Регенерация серебряной крови? Не знаю и знать не хочу, главное — результат.

Что же, пришла пора убираться отсюда подальше. Стараясь не шуметь, я села на соломе и вгляделась в темноту. Как бы так тихонечко, чтобы никто не услышал...

— Госпожа, куда вы? Я с вами! 

Глава 49

Я какое-то время не могла понять, почему этот чокнутый мужик прилип ко мне как жженый сахар ко дну кастрюли — зубами не отскребешь. Но приняла к сведению. Как и то, что в его глазах теперь плескалось много чего откровенно пугающего — от слепого обожания до готовности самому броситься на нож, если я прикажу. 

Слава богу, чуть оклемавшись от боли и прочих кошмариков, мозг потихоньку начал работать, и я смогла сообразить, что же произошло.

Клятва верности. Этот придурок вместе со всеми слугами давал клятву верности серебряной крови. И чтоб мне лопнуть, если его не той самой клятвой приложило. Здесь магический мир, о чем я постоянно забываю, к своему стыду. 

Теоретически бугаина злостный вообще должен был помереть оттого, что посмел на меня покуситься. Но… если подумать и вспомнить, я этого не хотела. Что толку, если бы он просто окочурился рядом со мной? Я хотела, чтобы он прекратил плеваться кровью и вынул из меня нож, и вообще! Чтобы все это прекратилось.

Ну, чего хотела, то и получила. Плюс зомбированного бугая в придачу. Все бы ничего, но кто знает, как надолго хватит этого зомбирования? 

Ладно, разберемся. 

Темнота в конюшне оказалась весьма относительной. Разглядеть проходы, стойла с лошадьми и стены — можно. Труднее решить, куда двигаться раньше. Вещи свои я оставила в комнате на пятом этаже и не уверена, что сейчас одолею лестницу. А забрать их хочется, потому что серебро тратить сразу на выходе из замка не дело. 

— Эй ты… тебя как зовут? — обратилась я к ушибленному клятвой в мозг здоровяку.

— Крон, госпожа, — пробасил мужик, преданно заглядывая мне в лицо.

— Крон, можешь мне помочь? Знаешь, где моя комната? Отлично. Ты должен очень тихо подняться туда и забрать мешок с вещами из-под моей кровати. Не перепутаешь, она слева от двери. Только очень-очень тихо, чтобы тебя ни одна живая душа не видела и не слышала. Если там сейчас спит… второй жилец, изо всех сил попытайся его не разбудить.

— Сделаю, госпожа, — с готовностью кивнул бугаина.

— Отлично, топай. Принесешь все сюда. 

Крон поклонился и исчез в черном проеме двери, ведущей во двор. Я выдохнула. Ну… посмотрим. Принесет — хорошо, не принесет… буду знать, что рассчитывать не на что. 

А пока мне нужно подумать и немного осмотреться. В том смысле, что в этой части конюшни я никогда не была, надо бы предусмотреть пути отхода, если вдруг что.

Чем я и занялась, тихонько двигаясь вдоль стеночки, на резвый бег меня еще точно не хватило бы. Та дверь, в которой исчез Крон, осталась за спиной, я уже миновала три или четыре стойла, в которых мирно хрупали сеном лошади, когда заметила в конце длинного коридора тусклый свет, словно где-то там горела одинокая маленькая свеча.

Я остановилась и какое-то время думала, что нужно повернуть назад. Мало ли кто там коротает ночь, встречи мне сейчас не нужны. Но в то же время меня охватило странное чувство, что я обязательно должна дойти туда и посмотреть. Обязательно!

Бороться с этим ощущением у меня не хватило сил. Я постояла еще пару минут и со вздохом медленно поплелась на свет.

Как оказалось, свеча горела в небольшом закутке между последним в ряду стойлом и каменной кладкой внешней стены. Она стояла прямо на каменном чистом полу между двумя узкими лежанками, на которых спали…

Ну, если подумать, ничего удивительного в этом нет. Наверное, парням так всыпали, что уйти своими ногами из конюшни они не могли, тем более на пятый этаж в нашу общую с Лиу комнату или даже на второй в комнату, где жил Силье. Не знаю, правда, почему дядька Жуй не забрал их к себе, возможно из педагогических соображений. Так или иначе, мой первый миньон и его близнец лежали передо мной.

Я какое-то время стояла в темноте, не решаясь ступить в неровный круг света. Смотрела и слушала. Парни спали беспокойно, стонали сквозь сон и вздрагивали. Кажется, оба были голые, просто накрытые довольно большими и теплыми одеялами. Из-под которых торчало еще нечто белое. Я после секундного раздумья опознала в странном куске ткани лечебные примочки матушки Барбры. Ага, понятно, помощь им оказали.

Надо было развернуться и уйти, но я не смогла. Очень тихо ступая, я подошла к той лежанке, на которой спал Лиу — даже не задумалась в тот момент, откуда я знала, что это именно он, а не его близнец, — и опустилась на пол у изголовья. 

Лиу спал, положив голову на скрещенные руки и повернув лицо к проходу между лежанками. Поэтому сейчас я могла видеть и высохшие грязными полосами на щеках дорожки слез, и прокушенную, припухшую нижнюю губу и нахмуренные в болезненной гримасе даже сейчас брови. 

Никаких мыслей про «сам дурак виноват» у меня в голове не осталось. Все смыла странная нежность с привкусом горечи. Мне было больно оттого, что я, по сути, втянула парня в неприятности. И грустно оттого, что ухожу вот так, ничего не объяснив, даже не попрощавшись. 

Рука сама потянулась и легонько погладила спутанные белобрысые лохмы. Коснулась невзначай щеки — и я нахмурилась, ощутив, что она заметно горячее, чем должна быть. Еще бы, после такой порки температура — дело обычное, я об этом когда-то читала в детской книге про угнетателей американского юга.