Ицхак Адизес – Ицхак Адизес. Автобиография ведущего мирового эксперта по менеджменту (страница 3)

Кальдероны не были богаты, но для моего папы казались недосягаемыми. Они считались образованными космополитами, ценили знания, увлекались музыкой и литературой. Обитали в Белграде, в то время как отец скромно жил в менее развитом городе Скопье, находившемся примерно в сутках езды от столицы Югославии. С самого начала в семье было неравенство: невеста на социальной лестнице стояла выше жениха.

Всеми свадебными хлопотами занимались их родители. Никаких ухаживаний не было – отношения строились на долге и верности. Именно этого от них ждали.

После свадьбы молодые переехали к моим дедушке и бабушке по отцовской линии, Ицхаку и Венеции Адизес. Такова была традиция: после бракосочетания невеста переезжала в дом родителей супруга. Так свекровь могла научить юную жену готовить для мужа и обращаться с ним должным образом.

Мой отец Саламон Адизес (слева внизу) со своим братом Леоном и матерью Венецией на свадьбе родственников, примерно 1920 год. Справа – его отец Ицхак, сестры Эстер и Рашела

Как и для большинства девочек того времени, образование мамы закончилось после четырех классов. Тогда она уже умела читать, складывать и вычитать. Причин оставлять ее в школе не было: от нее требовалось стать хорошей матерью и женой. Ее красивый, почти оперный голос слушали только родные. Петь на публике – там, где мужчины могли на нее заглядываться, – было запрещено традицией.

Мой отец тоже бросил школу после четвертого класса, но по другой причине. У него была дислексия, поэтому он так и не научился читать. Поскольку в те времена никто ничего не знал об этом заболевании, учителя сочли его слабоумным и просто отстранили от обучения. Попытавшись выучиться на цирюльника, он в итоге пошел работать на семейную мельницу в Куманово, маленькой деревушке под Скопье. Будучи самым малообразованным в своей семье, он терпел насмешки от своего отца и старшего брата Леона, а также выполнял самую черную работу.

Мы жили в скромном каменном доме еврейского квартала Скопье – тут я и родился. Как и в большинстве зданий 30-х годов Македонии, там не было ни центрального отопления, ни водопровода. Зимой мы спали под нагретыми на печке одеялами, а воду набирали вручную из колодца с нашего внутреннего двора.

Дома и в mahle мы говорили на родном для моей бабушки сефардском языке[5] – средневековом диалекте испанского с примесью иврита и турецкого. Даже спустя столетия после изгнания из Испании мы собирались по вечерам в шаббат, чтобы исполнить традиционные песни на ладино. Некоторые из них я пою до сих пор, но уже в одиночестве. Никто из членов моей семьи больше не учит сефардский – его носители погибли во время Холокоста. Я последний из своего рода, кто знает язык, на котором мои предки говорили 500 лет.

В нашем доме царили мир и уважение. Дедушка, в честь которого меня назвали, был королем, а бабушка – королевой. Они никогда не ссорились и даже не разговаривали на повышенных тонах. В детстве я каждый раз целовал руку Ицхаку-старшему перед тем, как сесть за стол, а он благословлял меня поглаживанием по голове.

Я родился и провел ранние детские годы в скромном каменном доме с внутренним двором в Еврейском квартале Скопье. 1938 год

С наступлением пятничного вечера начинался шаббат. Мы не ходили в синагогу и не читали никаких молитв. Нашим ритуалом были общие застолья, которыми особо гордились женщины моей семьи. Блюда для пятничных и субботних трапез мама начинала готовить еще в среду.

Когда к нам приходили дядя Леон и тетя Анна с детьми, вся семья располагалась за столом. Дедушка сидел во главе на своем почетном кресле. Все ждали, пока он первым поднимет вилку, – только после этого женщины подавали еду. Кто-то из мужчин каждую трапезу произносил: «Bendichas manos», что в переводе с ладино значит: «Благословенны руки, приготовившие эту еду». Моя мама или бабушка на это отвечали: «Bendichas bokas» («Благословенны уста, которые ее едят»).

Мы ели типичную сефардскую пищу. Каждую субботу на завтрак были буреки, фаршированные сыром, мясом или моим любимым шпинатом. Мы ели их с вареным яйцом, оливковым маслом, солью и перцем. Или готовили pastel de espinacas (пирог со шпинатом) к йогурту и чашке кофе.

Этот мир исчез для меня 11 марта 1943 года.

11 марта 1943 года. Болгарские фашисты согнали всех евреев Скопье на территорию бывшей табачной фабрики – в концлагерь Монополь

Моя боль

Почему болгарские военные нас выгнали? В начале Второй мировой войны Болгария перешла на сторону нацистов. В 1941 году союз с немцами помог ей аннексировать[6] соседнюю страну – Македонию. Первоначально все было не так уж плохо. Царь Борис[7] спас болгарских евреев от участи европейских, отказавшись отправить их в лагеря смерти. Однако судьба македонских оказалась трагичнее. Видимо, ему пришлось отдать нас нацистам, чтобы забрать Македонию. Жизнь евреев в обмен на землю. Не первый случай в нашей истории.

Меня, моих родителей, бабушек и дедушек, дядь и теть, двоюродных братьев и сестер собрали вместе со всеми 7144 македонскими евреями. Среди них были даже представители общины Штипа и Битолы, чья история началась еще при Александре Македонском, Александре Великом.

Родители матери, Мушон и Джентиль Кальдерон, мои nonu и nona, не должны были оказаться с нами. Они жили в Белграде, но переехали к семье по настоянию своей дочери. Она надеялась, что Скопье под руководством Болгарии станет для евреев безопаснее, чем Белград под властью Германии.

Мои дяди тоже не должны были находиться тут. Их тетя, Тиа Сол, в 1928 году эмигрировала в Соединенные Штаты и пригласила племянников переехать к ней сразу после новостей о преследовании евреев в Германии. Их не отпустила бабушка: она хотела, чтобы ее дети были рядом.

С моими любимыми бабушкой и дедушкой по материнской линии, Мушоном и Джентиль Кальдерон – теми, которые погибли позже в Треблинке. Примерно 1940 год

Старший брат моей матери, Хаим, изучал бизнес в Чехословакии и зарабатывал пением. У него даже вышел альбом – большое достижение для того времени, казавшееся началом многообещающей карьеры. Дядя Рако перепродавал с отцом подержанную одежду, а дядя Йосеф учился на первом курсе медицинского училища и увлекался скрипкой. Я помню, как наблюдал за его игрой на концерте, устроенном специально для меня. Тетя Гермоза тоже приехала к нам вместе с мужем.

Я – первый и единственный внук у дедушки и бабушки по материнской линии, поэтому они души во мне не чаяли. Кальдероны окружили меня безусловной любовью. Они ласково называли меня Izakito querido, а каждая встреча была праздником: мы обнимались, играли и ели мои любимые буреки с физоном (сефардским фасолевым супом). Они пели мне песни на ладино, которые я так любил.

Теперь моя единственная связь с семьей матери – потрепанный конверт с выцветшими черно-белыми фотографиями. И еще – смутное воспоминание об их голосах. Даже сегодня я могу закрыть глаза и услышать колыбельную, которую моя nona пела мне на ночь: «Nani nani, nani kere el ijo. El ijo de la madre. De chiko se aga grande»[8].

Монополь когда-то был табачной фабрикой со складами – и остается им сегодня. Но тогда болгарские фашисты превратили его в концентрационный лагерь[9]. Они хотели собрать евреев со всей Македонии в одном месте, а затем перевезти их в трудовые лагеря или лагеря смерти. Управление логистической цепочкой у нацистов было на высоте. Только спустя годы на суде в Иерусалиме мир узнал о личной ответственности Адольфа Эйхмана за организацию этих перевозок. Его защита тогда заявила, что он «просто составлял расписание поездов».

По прибытии офицеры скомандовали мне, родителям и бабушке с дедушкой войти в здание – там нам предстояло жить. Вдоль стен располагались горизонтальные ряды деревянных полок, на которых обычно раскладывали листья для просушки. Доски воняли гнилью, заполоняя собой все пространство от пола до потолка на расстоянии трех футов друг от друга. Но табака на них не было. Вместо него были мы.

Каждой семье полагалась одна полка. У нас с мамой и папой была одна трехфунтовая койка на троих. Рядом разместились дедушка с бабушкой по отцовской линии, а родители мамы – над нами. Неподалеку находились невестка моего отца Анна с двумя детьми, шестилетним Йицхаком и четырехлетним Йошко. Ее старший сын, слепой от рождения, мог только слышать и чувствовать, что происходило вокруг. Отца мальчиков тогда еще не было с нами.

В попытке спастись Леон спрятался на чердаке своего дома, когда пришли болгарские солдаты. Через щель в полу он видел, как схватили его жену и двух рыдающих детей. Анна подняла взгляд на потолок и встретилась глазами с Леоном, но он не спустился, когда их уводили.

Ему удалось сбежать из Скопье, подкупив золотом одного албанца. Тот должен был тайно переправить его в Косово, находившееся под итальянской оккупацией. Косовар[10]догадался, что Леон прихватил с собой еще золота в бега, поэтому ограбил его. Но на этом кошмары не закончились. Албанец нашел еще одну возможность заработать: он продал путника болгарам за щедрое вознаграждение. Его платили каждому, кто выдавал еврея. Леона безжалостно избили и привезли в концентрационный лагерь Монополь, где он воссоединился с семьей на тесной полке.