Ицхак Адизес – Ицхак Адизес. Автобиография ведущего мирового эксперта по менеджменту (страница 2)
Я сделал выбор. Изменился. И верю, что
Сегодня человеческая раса переживает серьезные изменения. Мы начали как шимпанзе, у которых вожаком был сильнейший. Затем стали кочевым обществом, где вождем становился лучший охотник. Когда превратились в оседлых и занялись сельским хозяйством, лидером стал тот, у кого насчитывалось больше земель и овец. Какой тут общий знаменатель? Сила. Мускулы. Власть.
С началом индустриализации на первый план вышел мозг. Планирование. Бюджетирование. Организация. Сейчас мы живем в постиндустриальном, информационном обществе и движемся к чему-то новому – назовем это цифровой эпохой. В новом мире на смену мускулам придет робототехника, а вместо мозга будет искусственный интеллект. Какое же будущее нас ждет?
Если цивилизация продолжит двигаться по нынешней траектории, все сильнее развивая мозги и мускулы, не станем ли мы похожи на нацистскую Германию? Это было высокообразованное, культурное общество – с музыкой, искусством, литературой, – но без сердца. Представьте себе наши перспективы: общество с огромным арсеналом ядерного оружия, высокими технологиями и возможностью ведения химических и биологических войн, но без души.
Что же нас спасет? Сердце.
В одном моем любимом ресторане на стене висит большая вывеска: «Мы не накормим вас тем, что не дали бы своим детям». Что ж, если вы любите меня так же сильно, как своих детей, тогда я ваш клиент на всю жизнь. Это называется «управление с душой». Не только ради прибыли.
Когда-то сын спросил меня, зачем я пишу историю своей жизни: «Это что, эгоизм?» Я так не думаю. Полагаю, что есть много людей, которые в чем-то узнают себя после прочтения этой книги. Возможно, вы – один из них. Я надеюсь, она подтолкнет вас к изменениям в собственной жизни. Поделиться любовью. Испытать ее.
Ицхак Адизес, Округ Санта-Барбара, Калифорния, и Тель-Авив, Израиль
21 марта 1943 года более 2000 заключенных концентрационного лагеря Монополь, в том числе мои бабушка и дедушка, тети, дяди и двоюродные братья, сели в поезд, направлявшийся в лагерь смерти Треблинка
Я в четырехлетнем возрасте. 500 лет турецкой оккупации оставили в регионе заметный след на всем: от одежды и еды до игры в нарды на старом базаре
Внезапная тишина
Мы, евреи македонского города Скопье, в тишине собрались у опор бывшего деревянного Еврейского моста. Теперь он каменный и больше не называется Еврейским, потому что в Скопье нас почти не осталось.
Здесь толпилось множество семей. Люди боялись заговорить и даже взглянуть друг на друга. По всему городу стояли указатели, направлявшие нас сюда. В место, откуда мы должны отправиться в трудовые лагеря. Больше никто ничего не знал, но и не хотел задавать вопросы первым, чтобы не привлекать внимание к себе и своей семье. Я чувствовал тревогу, пропитавшую воздух, и цеплялся за мамину руку.
В то утро меня одели в самую теплую одежду. Как будто она могла каким-то образом защитить меня от того, что нас ждало. Когда мама пыталась застегнуть верхнюю пуговицу моего пальто, ее пальцы дрожали, а лицо исказилось в попытке сдержать слезы.
Мы стояли в неровной шеренге на холодном утреннем воздухе, ожидая приказа, который приведет нас в чувство. Вскоре солдаты в форме скомандовали идти через мост. Они толкали нас прикладами винтовок, но их лица не выражали эмоций.
Неуклюжей толпой мы молча двинулись вперед. Нашитые на груди ярко-желтые звезды, хорошо заметные в это мрачное утро, выдавали не только наше низкое положение, но и ожидавшую нас судьбу. До сих пор помню серое небо, казавшееся небывало низким. И запах, осквернивший воздух, – затхлое зловоние пота, пропитывавшего всех. Я дрожал и засовывал ладони под мамины руки, надеясь хоть как-то их согреть.
Наша семья перешла через мост с повозкой, следуя за солдатом во главе толпы. Казалось, он единственный знал, куда мы идем. Было тихо, если не считать голосов солдат и ритмичных шагов по вымощенной булыжником улице, когда-то построенной турками. Для маленького мальчика это было долгое путешествие. Мне было трудно ступать по неровным камням, поэтому я начал плакать и умолять маму взять меня на руки. Но она отказалась, и я заплакал еще сильнее. Почему она не взяла меня на руки? Об этом я узнал только после войны.
На обочине дороги вдоль всего нашего пути стояли македонцы, наши соотечественники. Одни молча смотрели, как мы идем, другие насмехались и оскорбляли нас, называя
Наконец мы прибыли в Монополь, наш концентрационный лагерь. Его ворота были открыты. Нас втолкнули внутрь.
Помню, как перед этими событиями наш дом внезапно окутала тишина, когда болгарские фашисты развесили по всему городу объявления. В них говорилось: евреи должны собраться, чтобы отправиться на работу за границу. Тишина и страх охватили нашу семью. Мы старались даже не смотреть друг на друга, когда вместе садились за трапезу. Не было ни смеха, ни шуток – только всепоглощающая пустота и глубокая печаль. Что-то мрачное и неведомое завладело нашей жизнью. Какая судьба нас ждет? Я и без слов понимал, что должен молчать. Нельзя задавать вопросов. Нельзя плакать.
Последние дни своего детства – еще не зная, что оно заканчивается, – я сидел в углу, боясь даже заговорить. Я стал молчаливым наблюдателем. Невидимкой.
Хоть мои родители и были напуганы, они думали, что мы вернемся, как большинство наших соседей-евреев. Каждый верил во что хотел и в чем нуждался. Все брали с собой ключи от дома на тот день, когда смогут вернуться.
В то мартовское утро воздух был холодный, небо – свинцово-серое. Когда пришло время уезжать, мой отец действовал. Он пошел к соседу, чтобы спросить, не будет ли он против взять на хранение матрасы и одеяла до нашего возвращения. Затем я наблюдал, как он перебрасывает наши скудные пожитки, предмет за предметом, через забор в соседний двор.
Мой дед редко проявлял эмоции. Он был патриархом семьи, королем. Никто никогда в этом не сомневался. Никто никогда с ним не спорил. Но в то утро он сгорбился. Внезапно на моих глазах дед превратился в бессильного старика. Казалось, он отступил на второй план. Моя бабушка, которая всегда слушалась мужа и обращалась к нему на «вы», взявшись за ручку входной двери, застыла в сомнении. Она не могла ни говорить, ни пошевелиться. Она ждала от него наставлений, приказа, но он молчал.
Мой отец взял все в свои руки. «
Я родился 22 октября 1937 года в Скопье, Македония. Это было в пятницу на закате – как раз в тот момент, когда шаммаш, служитель синагоги, созывал на субботнюю службу.
Македонские евреи были сефардами – потомками евреев из Испании XV века. Будучи гонимы инквизицией, мы скитались по Европе и наконец нашли пристанище в Македонии.
Поселившись отдельно, мы создали традиционную общину со своими ритуалами, религией и обычаями многовековой давности.
Скопье – город на берегу реки Вардар в самом сердце Балкан, основанный 4000 лет назад. Он известен как место рождения матери Терезы. В 30-е годы XX века еврейская община Скопье насчитывала около 5000 человек. Большинство из них жили в
Турки покинули это место почти сто лет назад, но их присутствие до сих пор ощущалось повсюду. На улицах были выставлены турецкие ковры, кальяны и столы для нардов, а торговцы приглашали – или, скорее, настаивали, – чтобы вы посетили их лавки. На фотографии, где мне примерно четыре года, я одет в феску и жилетку традиционного турецкого покроя.
В начале XXI века правительство Македонии потратило миллионы долларов на модернизацию города, но старый базар сохранился. Люди перемещаются по нему медленно, как будто во всем мире спешить некуда. Это место напоминает стамбульский базар с мощеными булыжниками дорогами, называемыми
Таким был Скопье во времена моего рождения. Некоторые его районы до сих пор выглядят почти так же – за одним исключением: в городе больше нет евреев. Они превратились в пепел в Треблинке.
У моих родителей был традиционный брак – в том смысле, что его устроили бабушка и дедушка. Однако их помолвка все же была необычной. Моя мать, Диаманта Кальдерон, была обещана другому – пока жених не заявил, что ее приданое слишком мало, и не потребовал бо́льшую сумму. Мой дед пришел в ярость, ударил кулаком по кухонному столу и крикнул: «Моя дочь не продается!», разорвав помолвку.
Отмена свадьбы – нешуточное дело. Шансы матери найти хорошую пару значительно уменьшились. Зато мой отец, Саламон Адизес, обычный рабочий с мукомольни, получил прекрасную возможность добиться ее руки и сердца.