Ито Огава – Ресторанчик «Улитка» (страница 2)

Перебравшись в город, я остановилась у бабушки. И с тех пор каждый вечер, во сколько бы я ни возвращалась, энергично распахивая дребезжащие двери и возвещая о своем приходе громким: «Я дома!», бабушка неизменно появлялась на пороге кухни и приветствовала меня самой ласковой улыбкой на свете.

Бабушка жила в старом доме на окраине города. В роскоши она, разумеется, никогда не купалась, но зато как никто другой умела наслаждаться простыми радостями жизни, ценила каждый отпущенный день и восхищалась гармонией смены времен года. У бабушки была правильная речь и мягкие манеры, при этом она оставалась человеком сильным и уверенным в себе. А еще она относилась к числу женщин, которым к лицу кимоно. Я обожала бабушку, ее общество действовало на меня умиротворяюще. Десять лет с того вечера, когда я переступила порог ее дома, промелькнули как одно мгновение.

Я протерла запотевшее стекло. Небоскребы на горизонте превратились в блестящие точки, автобус мчался по автостраде. Я вгляделась в свое отражение. За три года совместной жизни с парнем я ни разу не стриглась (хотя нет, челку однажды все-таки подровняла), потому что ему нравились длинноволосые девушки. Я носила волосы заплетенными в две косы, которые свисали до середины спины.

Уставившись в свои глаза, тускло отражавшиеся в темноте, я разинула рот и принялась поглощать заоконные монохромные пейзажи, точно горбатый кит, втягивающий в себя мальков чуть ли не тоннами. На миг я встретилась взглядом с собой из прошлого: мне почудилось, будто по трассе в противоположную сторону несется автобус, в салоне которого тоже сижу я, только на десять лет моложе, — прижимаюсь носом к стеклу и считаю минуты до того заветного часа, когда наконец смогу полюбоваться манящими огнями города. Резко обернувшись, я посмотрела автобусу-призраку вслед, но видение испарилось, и один автобус покатил дальше в прошлое, а второй — в будущее. Вскоре окно опять помутнело и заволоклось туманной влагой.

Сложно сказать, когда именно я решила стать поваром. Мечты о кулинарной карьере были для меня как проблеск радуги на фоне предзакатного неба. В городе мне приходилось несладко, много сил и времени тратилось только на то, чтобы вести себя так же непринужденно, как люди вокруг. А потом скончалась моя бабушка, и в мире словно погас свет.

В тот вечер, вернувшись домой с работы, на низеньком столике я увидела тарелку пончиков, накрытых бумажной салфеткой. Бабушка лежала рядом и, казалось, просто спала. Я приникла ухом к ее исхудалой груди, но ничего не услышала; поднесла руку к лицу, но не почувствовала дыхания. Звать на помощь было слишком поздно, и я решила провести эту последнюю ночь рядом с бабушкой.

С каждым часом ее безжизненное тело коченело все сильнее. Я сидела подле и отправляла в рот пончик за пончиком. Никогда не забуду нежный вкус теста, слегка обжаренного в кунжутном масле, маковой посыпки и едва заметной вуали из корицы и сахарной пудры.

Каждый раз, когда я откусывала кусочек воздушного лакомства, на поверхность памяти выскакивали искрящиеся пузырьки воспоминаний. О днях, напитанных солнечным теплом и светом. О бледной, с выступающими голубоватыми венками бабушкиной ладони, помешивающей закваску в горшке. О том, как бабушка сутулила плечи, когда что-то измельчала в ступке. О том, каким сосредоточенным было ее лицо в тот миг, когда она клала на ладонь немного угощения, которое готовила, и подносила ее ко рту. Образы из прошлого тянулись бесконечной вереницей и обступали меня кольцом.

После бабушкиных похорон я долгое время не могла опомниться и жила как в тумане. В таком вот подавленном состоянии я и познакомилась с индусом на несколько лет младше, который впоследствии стал моим парнем. По будням он трудился официантом в индийском ресторане по соседству с турецким, где работала я, а по выходным музицировал там же на шоу танца живота. Впервые мы увиделись на заднем дворе, куда оба вышли вынести мусор. Затем начали улыбаться друг другу при встрече, обмениваться приветствиями и болтать во время перерывов и по пути домой. Он был высоким парнем с бархатными глазами и добрым сердцем. По-японски говорил плохо, но его улыбки и смешных коротких фраз было достаточно, чтобы я хоть на мгновение могла забыть о своей утрате и выбраться из ямы отчаяния, которая образовалась в душе после бабушкиной смерти.

Стоит мне подумать о тех временах, в воображении тотчас причудливо переплетаются открыточные виды Индии и Турции. Мне представляется, как мой парень — смуглый, ясноглазый, с типичными индийскими чертами лица — ест овощное карри с бобами, а за его спиной высится изразцовая турецкая мечеть и простирается чистейшее море. Вероятнее всего, этим наложением образов я обязана месту нашего знакомства — задворкам ресторанов индийской и турецкой кухни. К тому моменту я трудилась в последнем без малого пять лет, и это был мой самый продолжительный опыт работы в одном и том же заведении. По документам я являлась совместителем, однако фактически проводила на кухне столько же часов, что и те, кто был оформлен на полный день. Почти три года из пяти я помогала поварам-туркам готовить аутентичные блюда.

Поток людей в ресторане не прекращается никогда. Посетители приходят и уходят, точно морские волны, которые ударяются о берег и тотчас устремляются обратно в открытые воды. Неумолчное «здравствуйте-добро-пожаловать-приятного-аппетита-до-свидания-будем-рады-видеть-вас-еще» действовало мне на нервы. Чтобы не спятить, я старалась жить одним днем и не заглядывать далеко в будущее. Впрочем, теперь, мысленно возвращаясь к тем годам, я поняла, что они были особенными и даже чудесными.

Вспомнив еще кое о чем, я обреченно вздохнула. В самом деле, я ведь до сих пор не связалась с работодателем и не сообщила о своем отъезде! Переведя взгляд на оконное стекло, по которому стекали переливчатые капельки конденсата, я посмотрела на отраженный салон автобуса, точно в зеркало. Пассажиры (их было человек десять) мирно дремали, откинув спинки сидений, а синеватая темнота вокруг становилась прозрачной, подсказывая, что рассвет близко.

Я приоткрыла окно, чтобы вдохнуть свежего воздуха, и увидела, что небо начинает белеть. С порывом ветра в салон влетел едва уловимый запах моря и дождя. Я потянулась, расправила плечи и заметила за стеклом ветряные турбины. Они стояли на обширной равнине, их лопасти крутились с головокружительной скоростью. Я поежилась. На мне была только юбка до колен, футболка с длинными рукавами, носки и туфли. Холод просачивался под кожу, пальцы ног заледенели.

Автобус подъехал к нужной мне остановке, двери с приглушенным шипением отворились. Я сошла на круговой площади перед унылым безлюдным вокзалом. Местность почти не изменилась, точно я уехала отсюда вчера, а не десять лет назад. Правда, краски поблекли, словно на цветном скетче, по которому хаотично поводили ластиком.

Микроавтобус, на который я должна была пересесть, отправлялся через час. Я зашла в ближайший магазинчик. Свеженатертые воском полы, казалось, были единственным признаком чего-то нового в этом захолустье. На оставшуюся мелочь я купила набор перекидных карточек на кольце и черный маркер.

Сев на скамейку, я распаковала карточки и принялась крупным разборчивым почерком выводить на каждой по слову или фразе.

«Привет».

«Здравствуйте».

«Погода сегодня отличная».

«Как поживаете?»

«Можно мне вот это?»

«Большое спасибо».

«Рада познакомиться».

«До свидания».

«Хорошего дня».

«Пожалуйста».

«Извините».

«Простите, пожалуйста».

«Продолжайте».

«Сколько это стоит?»

Нет, я не пыталась себя развлечь, коротая время. Причина заключалась в другом. По пути сюда я вдруг кое-что поняла.

Все началось вчера вечером на автовокзале, когда я подошла к кассе и хотела купить билет на ночной экспресс. Нет, раньше — когда передавала ключи арендодателю. А вернее, еще раньше — в момент, когда я отперла дверь и обнаружила квартиру пустой.

Я потеряла голос.

По-видимому, это была физическая реакция на пережитое душевное потрясение. И нет, «потеряла голос» не означает, что он погрубел и осип. Дело обстояло гораздо хуже — я в прямом смысле утратила способность разговаривать. Мой голос будто выключили. Казалось, кто-то протянул руку к радиоприемнику и выкрутил регулятор громкости на ноль. Музыка, голоса, мелодии продолжали звучать внутри, но снаружи их никто не мог услышать.

Итак, я лишилась голоса. Данное обстоятельство удивило меня, но не особенно опечалило. Мне не было больно, у меня нигде не ныло и не свербело, словом, я не испытывала дискомфорта. Мало того, тело по ощущениям сделалось легче, точно я резко похудела в одночасье. Еще в автобусе я поймала себя на мысли, что не хочу больше разговаривать ни с кем и никогда, так что утрата голоса пришлась даже кстати. Мне ничего не оставалось, как сосредоточиться на внутреннем голосе, голосе моего сердца, который слышала только я. Во всем этом был определенный смысл, я знала, но, прожив на свете уже четверть века, знала я и то, что, действуя исключительно в одиночку, многого не добиться. А потому, взяв последнюю карточку, я написала на ней:

«Так случилось, что я временно утратила голос».

Вскоре я уже разместилась на заднем сиденье тесного дешевого микроавтобуса. В отличие от ночного экспресса, который на всех парах летел сквозь ночь, микроавтобус еле тащился по дороге. В положенный час из-за горизонта показалось солнце, и у меня заурчало в животе. Вспомнив о рисовом шарике онигири, оставшемся от вчерашнего обеда, я вытащила его из корзины, в которой перекатывались лишь бумажные салфетки, носовой платок и кошелек с горстью монет.