Итан Кросс – Эмоциональная регуляция. Научные методы повышения устойчивости (страница 2)

Однажды за ужином я, тогда уже ученик средней школы, наконец дал волю долго сдерживаемому любопытству.

«Бабби, – сказал я, используя нежное обращение к бабушке на идише, – почему ты никогда не говорила со мной о том, что происходило во время войны?»

Выслушав мой вопрос, она долго молчала. В кухне воцарилась необычная тишина, а я пристально смотрел на нее, ожидая ответа. Наконец бабушка произнесла: «И-тан, – она плохо выговаривала мое имя из-за сильного восточно-европейского акцента, – дорогой, не спрашивай “почему”».

Что-то в таком духе она говорила всякий раз, когда я донимал ее расспросами о войне. «Потому что потому все кончается на “у”» – вот одна из ее любимых присказок.

Бабушка едва говорила по-английски, но каким-то образом выучила именно это выражение и превратила его в свою личную мантру. Я понимал, что она имела в виду: иногда на вопрос нет ответов и искать их – только умножать страдания. «Почему» – лишь источник боли. Оставь все как есть, заканчивай домашнюю работу, иди кататься на велосипеде с друзьями. Цени жизнь, которая у тебя есть.

Однако вопросов у меня становилось все больше. По мере взросления я стал внимательно наблюдать за тем, как люди проявляют эмоции. Я начал интересоваться не только историей бабушки и дедушки, которые испытывали трудности с их выражением, но и более типичным опытом других людей, сталкивающихся с проблемами в этой области, включая и себя самого.

Почему мой отец, обычно такой терпеливый и эмпатичный, на дорогах Нью-Йорка превращается в буйнопомешанного (к ужасу и смятению его сына, сидящего на заднем сиденье)? Была ли его одержимость трансцендентальной медитацией средством, которое он случайно нашел для борьбы с неконтролируемой вспыльчивостью за рулем?

Почему моя подруга Эми зацикливалась на том, попадет ли она в число лучших студентов колледжа, если это только еще больше ее расстраивало? И почему она думала, что постоянное обсуждение ее тревог и опасений в каждом разговоре со мной чем-то ей поможет?

Почему я сохранял хладнокровие на футбольном поле, но, когда в старшей школе я собирался пригласить девушку на свидание, у меня начинал болеть живот? Почему я нуждался в ободрении отца и приятелей, чтобы набраться смелости позвонить ей?

В колледже я видел, как мои близкие друзья – яркие ребята и лучшие ученики старшей школы – прибегали к алкоголю, чтобы справиться с синдромом самозванца, который появился у них на первом курсе. Я был свидетелем того, как мой родственник-атеист ударился в религию, чтобы пережить всепоглощающее горе из-за потери жены.

Казалось, мы все брели, спотыкаясь, иногда случайно наталкивались на какое-нибудь вре́менное решение, помогающее совладать с эмоциями. Порой наши импровизированные методы срабатывали. Порой – только усугубляли проблемы. Все попытки выглядели бессистемно, непродуманно, обособленно и неэффективно.

Что делает человек, когда перед ним встают подобные вопросы? Совет моей бабушки все эти годы был прост: держись в стороне и не спрашивай «почему».

Перенесемся на тридцать пять лет вперед. Я уже профессор Мичиганского университета, где создал и возглавил Лабораторию по исследованию эмоций и самоконтроля. Она специализируется на том, что задает вопрос «почему» в отношении эмоций.

Могу представить, как бабушка в некотором изумлении неодобрительно качает головой.

Еще относительно недавно[5] научное сообщество демонстрировало такое же отношение к эмоциям, как и она: традиционно чувства, настроение и все тому подобное рассматривались как загадочный черный ящик, не поддавались измерению и в целом не заслуживали серьезного изучения. Но с тех пор, как я заинтересовался вопросом, как люди справляются с эмоциями, в этой области психологии произошли тектонические сдвиги. Некогда оттесненный на обочину и плохо изученный, этот вопрос стал предметом исследований и привлекает ученых из разных областей науки, и они стремятся найти ответы, которые я искал еще ребенком. Теперь у нас сложилось более полное понимание науки об эмоциях. Она объясняет нам, что это такое, зачем они нам и – с моей точки зрения, самое важное – как научиться эффективно ими управлять.

Обсуждение столь глубоких, общечеловеческих, вечных вопросов и есть цель этой книги: с тех пор, как на планете появились люди, мы изо всех сил стараемся бороться со своими эмоциями. Свидетельство тому – древние письменные источники: глиняные таблички возрастом три тысячи лет, обнаруженные в современных Сирии и Ираке, описывают страдания, связанные с такими состояниями, как тревога, депрессия и горе[6]. Многие из средств, использовавшихся для того, чтобы справляться с эмоциональными проблемами, не выдержали проверку временем. Более того, кое-какие из них производят прямо-таки леденящее впечатление.

В середине 1860-х годов американский дипломат[7], путешествуя по Перу, наткнулся на замечательный артефакт. Эфраим Джордж Скуайер, который был еще и археологом, нанес визит одной светской львице, коллекционировавшей древности. Она пригласила Скуайера к себе в дом, где хранила сокровища инков. С восхищением осматривая собранные ею многочисленные каменные фигурки, скульптуры и другие экспонаты, он заметил нечто особенное: череп, извлеченный при раскопках инкского кладбища.

Древние черепа – типичная археологическая находка, но этот артефакт в число типичных не входил. В лобной кости у него отсутствовал практически симметричный квадратный кусочек с ровными краями размером с полдюйма. В этой области, расположенной между глазами, находится префронтальная кора головного мозга, которая дает нам возможность строить планы, управлять своей жизнью и логически мыслить. Конечно, многие древние черепа, извлеченные из земли, имели повреждения, но обычно те были неправильной формы и, скорее всего, появились из-за какой-либо травмы либо длительного воздействия природных факторов. Четыре хирургически точных надреза на этом инкском черепе говорили совсем о другом.

Скуайер отправил его через Атлантический океан знаменитому французскому хирургу Полю Брока[8], одному из самых известных в мире экспертов по древним человеческим черепам. Проведя исследования, тот сделал вывод, что квадратное отверстие наглядно свидетельствует о медицинском вмешательстве, произведенном на черепе живого человека еще до завоевания этого региона европейцами в XVI веке[9].

Таков результат процедуры, которая сейчас признана одной из первых хирургических операций в истории человечества. Это трепанация черепа – просверливание отверстий в его костной ткани. То, что наши далекие предки были способны аккуратно ее провести, поражает воображение. Но еще более невероятной кажется причина, по которой, как считается, они прибегали к этой операции: так они помогали людям контролировать эмоции[10].

Только представьте: один из самых ранних методов хирургического вмешательства в истории медицины использовался, чтобы помочь человеку регулировать чувства.

Невозможно доподлинно узнать, какие эмоциональные расстройства служили основанием для проделывания отверстий в черепе тысячи лет тому назад[11]. Историки предполагают, что этот метод, скорее всего, применяли, чтобы помочь людям справиться с крайними случаями депрессий, маний и других состояний, характеризующихся эмоциональной дисрегуляцией. Так или иначе, можно с уверенностью утверждать, что проделывать отверстие в голове человека, чтобы дать ему эмоциональное облегчение, было не лучшей идеей. Но если взглянуть на историю того, как представители нашего биологического вида справлялись с эмоциями со времен той трепанации, можно заметить, что эта борьба никогда не ослабевала. И пока шла наша с ними борьба, мы пытались найти инструменты, чтобы ими управлять[12].

Пиявки.

Экзорцизм.

Сожжение ведьм.

Мы придумали поразительно изобретательные (и жестокие) методы контроля эмоций. В XVII веке, чтобы справиться с большим горем, разбитым сердцем, рекомендовали прикладывать к голове раскаленный железный прут, в то время как через несколько столетий в качестве тонизирующего средства от стресса всячески продвигали минеральную воду. И каким бы шокирующими ни казались нам сейчас прежние методы лечения, призрак трепанации дожил до современности в виде лоботомии: всего несколько десятилетий назад хирург отворачивал веко, вводил инструмент в форме ножа для колки льда в глазницу пациента и, орудуя в префронтальной коре головного мозга, перерезал ключевые нейронные соединения. Более того, Антониу Эгаш Мониш, португальский нейрохирург, в 1949 году стал лауреатом Нобелевской премии[13] за разработку этой методики лечения тяжелых эмоциональных расстройств. Открытие структуры ДНК, инсулина, изобретение технологии МРТ – процедура лоботомии, практикуемая Монишем, получила такое же признание, как и эти невероятные свершения. Мы, люди, всегда рассматривали эмоции как нечто непонятное, деструктивное и потому прибегали к таким способам, как просверливание отверстий в голове, прием тяжелых металлов и блокирование некоторых областей мозга, только чтобы получить хоть какое-то облегчение.

И – подобно своим древним предкам – мы по-прежнему сталкиваемся с проблемами в этой сфере[14].

В кампусах колледжей полно студентов, которым требуется поддержка, чтобы справиться со своими эмоциями. В Британии и Японии существуют министерства по проблемам одиночества, а генеральный хирург США провозгласил борьбу с социальной изоляцией общенациональным «крестовым походом». Корпорации вкладывают миллионы в программы по борьбе с эмоциональным выгоранием. Даже сам Брюс Спрингстин[15] рассказал о своей борьбе с депрессией. Мы устанавливаем на телефоны приложения, позволяющие следить за уровнем стресса. Мы тратим деньги, которых у нас нет, на индустрию здорового образа жизни с ее обещаниями сделать нас хоть чуточку счастливее. Согласно докладу 2020 года[16], примерно один из восьми взрослых американцев ежедневно принимает антидепрессанты, чтобы держать эмоции под контролем. И хотя многим они реально помогают, это далеко не панацея.