Итан Блэк – Мертвые незнакомцы (страница 67)

– Не стреляйте в меня! Не стреляйте!

К тому времени, как Воорт оказывается возле машины, полицейские уже уложили водителя лицом вниз и надели наручники. Взрывотехники уже в фургоне. Воорт слышит крик:

– Нет бомбы! Нет бомбы! Здесь картины!

Теперь Воорт видит лицо водителя. Застегнув наручники, копы перевернули его на спину.

Мальчишка. Не Грин. Лет двадцати, в вязаной шапочке и заляпанной краской толстовке. Черт.

Обезумевший от страха коп орет на водителя:

– Ты чего творил?

Агент ФБР, молодой парень в темном пальто, согнулся пополам – его рвет прямо на мостовую.

Водитель оказывается художником. По его словам, час назад жена позвонила ему в ателье в Бруклине и объявила, что уходит. Он был готов на все, лишь бы добраться домой до того, как она уйдет, думал только о том, как убедить ее остаться.

– Разве брак ничего не значит? – плачет художник, когда его уводят. – Она замужем, а спит с каким-то типом.

Воорт осматривает фургон. И правда, к борту прислонены картины. Сквозь защитную пленку на верхней видны голубое небо и озеро. Солнечный день, блестящая, как стекло, вода, мужчина и женщина плывут на каноэ.

У Воорта подкашиваются ноги. Он опускается на землю рядом с фургоном, не чувствуя холодного асфальта.

Микки тяжело садится рядом.

– Меня тошнит от этой дряни, – говорит он. – Я еду домой. Где ты встречаешься с мисс Бен Хусейн?

– Микки, в Ку-клукс-клане есть вакансии.

– Я не расист, а ККК – убийцы. Но если бы кто-то из них заболел, бьюсь об заклад, она бы его лечила.

Пятнадцать минут спустя, в кабинете мэра, Аддоницио и комиссар орут друг на друга во весь голос, нос к носу; их ярость подпитана долгим ожиданием и ложными тревогами.

– Я отменяю завтрашний банкет! – вопит Аддоницио.

– Я не склоняюсь перед террористами! – кричит комиссар. С точки зрения Воорта, это звучит просто глупо, учитывая обстоятельства.

Мэр, созвавший совещание сразу после сообщения о фургоне, сидит за огромным столом и ждет, пока они выкричатся. Если Тедди Рузвельт советовал президентам ходить тихо и носить большую дубинку, то успешные мэры Нью-Йорка ходят, как слоны, и обладают длинными языками. Но сегодня Хиззонер спокойно взвешивает последствия, риск, альтернативы. Куда ни кинь – всюду клин.

– Ты не хочешь склоняться перед террористом? – рычит Аддоницио. – А я не хочу нести ответственность за гибель тысячи копов.

Комната больше Овального кабинета в Белом доме, ее размеры вполне соответствуют теории «слонов». В краю хвастунов чем больше кабинет, тем круче. Окна распахнуты. Хиззонер славится любовью к бодрящим бризам, скульптурам Фредерика Ремингтона и живописи Джорджии О'Кифф ее нью-йоркского периода. Полотна вздымающимися черными башнями 1920-х, когда она жила в городе – очертания строений славят «эпоху джаза», – висят над камином и на стенах.

Голос комиссара, низкий и энергичный, прямо-таки создан для споров. Он единственный из присутствующих не снял пальто. Для бостонца чувствителен к холоду. Мэр привел его в управление в прошлом году – чтобы «влить свежую кровь».

– Должен ли я заодно запереть все участки, пока мы не поймаем Грина? – рычит комиссар.

– Да нет же! По-моему, ты должен повесить большие плакаты «Вообще никакой защиты».

И вот тут Воорт говорит:

– У меня идея.

Он обрисовывает свой сценарий, свой «план боевых действий», и видит, как утвердительно кивает напарник. И Джек Лопес. Аддоницио не прерывает. В данном случае это значит, что он обдумывает услышанное. Хиззонер уныло таращится в окно, на Полис-плаза, один. Комиссар затихает и садится. Советник мэра по связям с общественностью проводит руками по волосам; такие манерные жесты у него бывают на самых сложных пресс-конференциях. Посредник из ФБР сует в рот незажженную трубку.

– Ну? – спрашивает мэр комиссара, когда Воорт заканчивает. – Против такого ты не возражаешь?

Комиссар резко кивает, словно выиграл спор.

– Так мы не склоняемся перед террористом.

Теперь Аддоницио.

– Я хочу, чтобы все копы не возражали, не только он. – Это о комиссаре. – Хорошая идея, Конрад.

Запах табака от незажженной трубки фэбээровца распространяется по всей комнате.

– В сущности, я собирался предложить что-то в этом духе, – говорит он. – Если мы не возьмем его завтра, придется окружать телегами все полицейские здания в городе.

– Так и сделаем, – заключает Хиззонер, – но сначала выспитесь. Ночью я добуду все разрешения. Утром вы мне нужны свежими.

– Жуткое дело, – вздыхает Аддоницио несколько минут спустя, когда они выходят из мэрии в холодную ночь. – Фургон, груженный полутонной динамита, у меня на банкете!

Микки пытается шутить, но шутка выходит плоской:

– Ну что же, Хью. Видимо, он хочет проводить тебя с шумом и грохотом.

Воорт слишком устал, чтобы просто пойти домой и уснуть, а состояние утомления миновал уже несколько часов назад. Он позвонил Джилл на сотовый; она все еще его ждет.

Через вращающуюся дверь Воорт входит в «Веронику» – новое чешское бистро в районе Трайбека. Сверкают огни, гремит чешская музыка. Большие фотографии на стенах: Прага в день ухода Советов. Бурно радующиеся чехи втыкают букеты цветов в орудия русских танков. Чехи пьют вино и поют, празднуя свободу. Чехи целуются и танцуют на главной площади Праги.

Он не видит Джилл.

Белокурая официантка в черной мини-юбке и обтягивающем белом пуловере без рукавов разносит напитки. В центре над баром висит фотография Александра Дубчека, рядом – фотография Вероники, модной модели из Праги и хозяйки бистро. Сама она сидит за дальним столиком рядом с кулинарным обозревателем из журнала «Нью-Йорк». Десять лет назад Трайбека был районом складов. Теперь это мечта градостроителя: новые дома с плоскими крышами, новыми ресторанами, новыми магазинами деликатесов, новыми детскими садами.

Воорт хмурится. «Куда подевалась Джилл?»

Заполняют бистро горластые обитатели Уолл-стрит, празднующие финансовые достижения, несмотря на общий экономический спад, давние жители района, модники, следующие указаниям ресторанных обзоров, и, наконец, соскучившиеся по родной кухне чехи.

На долю секунды Воорт ощущает знакомый зуд между лопаток. Он оборачивается.

Стена людей. Никто на него не смотрит.

– Ты в безопасности, – в голосе Джилл, сидящей на высоком табурете у стойки, звучит облегчение. – Я беспокоилась. Хотя и понятия не имею, в безопасности от чего.

В глазах ее соседа, интересного парня в костюме, узнавание. Очевидно, пытался познакомиться с ней. Красив, как актер, прилизанные черные волосы с пробором посередине. Костюм от Армани, туфли от Армани, галстук от Армани.

– Вас показывали по телевизору! – Похоже, он больше обрадован случаем поговорить со знаменитостью, чем расстроен неудачей с Джилл. – Вы – тот богатый коп, который раскрыл дело серийного убийцы в прошлом году!

Парень даже пересаживается на другой табурет, чтобы Воорт мог занять его место. В полном соответствии с «кодексом честной игры нью-йоркского парня», в новейшем стиле субботнего вечера. В ее долгом поцелуе – радость, сексуальность и прощение. Воорту сразу становится лучше. Сердце начинает биться быстрее. Он чувствует растущее желание.

– Почему мне кажется, что тебе надо выпить? – спрашивает Джилл.

– Потому что ты читаешь мои мысли.

Мягкое прикосновение ее руки рассеивает разочарование. Отрываясь от ее губ, Воорт вспоминает прочитанную в каком-то журнале статью. По мнению автора, определить, счастливы жители города или нет, можно по тому, как они проявляют любовь на людях.

В журнале приводились примеры. В Париже – да. В Москве – нет.

– Ловишь плохого парня? – весело спрашивает она, пока Воорт делает заказ: водка. Неразбавленная.

– Сегодня мы его упустили.

– Зато ты поймал девчонку.

– Тогда, может быть, я буду упускать его каждый вечер.

– Тогда, может быть, ты всегда будешь ловить девчонку.

Водка проникает в кровь, растекается по телу, помогает расслабиться, придает легкомыслия. Они держатся за руки, болтают об оформлении бистро, заказывают маленькие овощные клецки, и по крайней мере на мгновение Воорт может забыть о Грине и Шеске. Они сидят так близко, что бедра соприкасаются, и, как всегда, когда она рядом, его охватывает жар.

Джилл ложечкой собирает взбитые сливки с кофе по-ирландски, слизывает остатки с уголка губ и говорит с большей деликатностью:

– Ты так и не сказал мне, что ты думаешь о нашем разговоре в тот вечер.

Имеется в виду признание, что она замужем. Воорт на мгновение вспоминает водителя фургона. Женатого художника, которому изменяет жена.

– Я не думал об этом. Не было времени.