А вот для упомянутого нами молодого человека Безумец — просто роль, которую он выбрал себе сам, дабы разработать наилучший план отмщения и скрыть, насколько потрясен он выявлением вины Гертруды, своей матери, и собственного дяди. Если у него невроз, то всякий невроз методичен, как всякий метод невротичен. (Что хорошо известно нам, прикованным к этим таро.) Гамлет хотел поведать нам историю отношений между молодым и старшим поколениями: чем больше молодые чувствуют себя подавленными значимостью старших, тем более они склонны к крайним, абсолютным представлениям о себе, тем ощутимей нависают над ними родительские призраки. Не меньшую тревогу вызывают сами молодые у старших, тревожа их как призраки, слоняясь с понурым видом, пережевывая обиды, оживляя в старших угрызения совести, которые те уже похоронили, и ни в грош не ставя то, чем старшие гордятся, — опыт. Если Гамлет выглядит безумцем, расхаживая в спущенных чулках, уставясь в книгу, — что ж, переходный возраст располагает к умственным расстройствам. Впрочем, мать застала его (Влюбленного!) несущим всякий бред в лицо Офелии; тотчас же ставится все объясняющий диагноз — безумная любовь. Но если кто от этого и пострадает — бедный ангелок Офелия: обозначающий ее Аркан — Воздержанность — предвещает уже ее конец в стихии вод.
Вот Маг объявляет, что при дворе даст представление бродячая труппа паяцев или лицедеев, — чем не случай столкнуть злодеев с их злодейством! В драме действует Императрица — прелюбодейка и убийца, узнает ли в ней себя Гертруда? Клавдий в смятении бежит. Гамлет понимает: дядя будет шпионить за ним из укрытия; довольно будет точного удара Мечом по шевелящейся завесе, чтобы король упал, сраженный наповал. «Крыса! Крыса! Бьюсь об заклад, я уложу ее!» Но там таился не король, а (сообщает нам таро Отшельник) старик Полоний, навеки пригвожденный в миг подслушивания незадачливый шпион, не на многое сумевший пролить свет. Ничего-то ты не можешь сделать толком, Гамлет: не успокоив тень своего отца, оставил сиротою девочку, которую любил. Твоя натура предрасполагает тебя к отвлеченным размышлениям — не случайно Паж Динариев представляет себя погруженным в созерцание кругообразного рисунка — вероятно, мандалы, схемы внеземной гармонии.
Наша менее созерцательная гостья, иначе говоря — Королева Мечей — Леди Макбет, — при виде карты Отшельник, судя по всему, испытывает потрясение. Может быть, она воспринимает ее как еще одно явление призрака — накинувшую капюшон тень зарезанного Банко, которая, с трудом пройдя по коридорам замка, без приглашения садится за пиршественный стол на самое почетное место, и с косм ее в тарелку скатываются капли крови. Или узнаёт в нем собственного мужа, зарезавшего сон Макбета, который с фонарем обходит ночью комнаты гостей, медля, как комар, которому жаль пачкать наволочку.
— Руки-то обагрены, а сердце твое бледно! — подстрекает, провоцирует его жена, из чего не следует, что она намного хуже его: как и подобает супругам, они поделили меж собою роли, брак есть столкновение двух сокрушающих друг друга себялюбий, от которого дают трещину основы человеческого общества, столпы общественного блага зиждутся на гадючьих выползках частных зверств.
Однако же мы видели, что с куда большей достоверностью узнал себя в Отшельнике Король Лир — безумец, странствующий в поисках ангела — Корделии (Воздержанность — еще одна потерянная карта, и эта — только по его вине), не понятой им дочери, несправедливо изгнанной в угоду лживым и коварным Гонерилье и Регане. Как бы отец ни обходился с дочерьми, он ошибается в расчетах: властны родители или уступчивы, признательности от детей им не дождаться — поколения смотрят друг на друга косо и разговаривают лишь затем, чтоб обнаружить обоюдное непонимание, чтобы обвинять друг друга в том, что одни взрастают несчастными, другие умирают, отчаявшись.
Что с Корделией? Быть может, не имея более, где жить и чем прикрыться, она нашла пристанище среди этих песков, пьет воду изо рвов и, как Мария Египетская[25], кормится просяными зернами, что приносят птицы. Может быть, именно это означает Аркан Звезда, в котором Леди Макбет, однако, узнает себя — сомнамбулу, которая встает средь ночи без одежды и, вглядываясь закрытыми глазами в пятна крови на своих руках, пытается их смыть, но тщетно. Еще бы! Запах крови не проходит: чтобы удалить его с этих ручонок, не хватило бы всех аравийских благовоний.
Такому толкованию противится, однако, Гамлет, в своем рассказе подошедший к моменту (Аркан Мир), когда Офелия, сойдя с ума, лепечет всякую нелепицу и безыскусные стишки, блуждает по лугам, увенчанная гирляндами из лютиков, крапивы, маргариток и продолговатых цветов, которые пастухи-бесстыдники прозвали вовсе неудобосказуемо, а наши целомудренные девы именуют членом мертвеца, — и для продолжения истории нуждающийся в этой самой карте — Семнадцатом Аркане, где Офелия представлена на берегу прозрачного студенистого потока, который, поглотив ее мгновение спустя, покроет ее волосы зеленой плесенью.
На кладбище, среди могил, Гамлет размышляет о Смерти, подняв череп шута Йорика с отвисшей челюстью. (Выходит, вот что за кругляш держит в руке Паж Динариев!) Там, где не стало профессионального Безумца, психоз уничтожения, прежде находивший в нем отражение и выход сообразно своду ритуальных правил, проникает в речи и поступки повелителей и подданных, не способных защититься даже от самих себя. Гамлет уже знает, что, к чему б ни приложил он руку, лишь пополнит чашу горестей. Его считают не способным убивать? Но только это ему и удается! Беда в том, что всякий раз он поражает не те цели, — если убивает, то не того, кого хотел.
На дуэли скрещиваются Два Меча; на вид они неразличимы, но первый остр, второй туп, один отравлен, а другой безвреден. Так или иначе, как всегда, первыми сражают друг друга молодые, Лаэрт и Гамлет, которые, сложись судьба иначе, могли бы стать родней, а не — взаимно — жертвою и палачом. Король Клавдий бросил в Чашу жемчужину — отравленную таблетку для своего племянника, не пей, Гертруда! Но королеву мучит жажда — слишком поздно! Слишком поздно пронзает короля меч Гамлета — уже заканчивается пятый акт.
Во всех трех трагедиях приближение боевой Колесницы монарха-победителя означает занавес. Принц норвежский Фортинбрас высаживается на туманном острове, когда дворец датских владык уже объят безмолвием. Полководец входит под мраморную сень, а там — покойницкая! Бездыханна вся королевская семья. О Смерть, что за чванливость и снобизм? Ради какого празднества в твоих безвыходных пещерах ты прикончила одним ударом столько высокопоставленных персон, своей косой рассекши Готский альманах?[26]
Нет, это не Фортинбрас, это король Французский, супруг Корделии, который, спеша на помощь Лиру, пересек Ла-Манш и теснит полки побочного сына Глостера — которого оспаривают друг у друга две королевы, две коварные соперницы, — но так и не успеет освободить безумца-короля и его дочь, заточенных, чтобы петь как птицы в клетке и смеяться, глядя на мотыльков. Впервые в семье худо-бедно установился лад, — вот если бы убийца промешкал несколько минут! Но он является без промедления, душит Корделию и гибнет от рук Лира, кричащего: «Почему, собака, лошадь, крыса живы, а Корделия не дышит?». И Кенту, преданному Кенту, остается желать для Лира только одного: «О, сердце, разорвись же, заклинаю!»
Но, возможно, речь идет не о норвежском и не о французском, а о шотландском короле, законном наследнике узурпированного Макбетом трона, и это его колесница возглавляет войско англичан, так что Макбету наконец приходится сказать:
— Устал я видеть Солнце в небе, жду не дождусь распада синтаксиса Мира, пусть смешаются карты колоды, листы фолианта, осколки зеркала катастрофы.
Невидимые города
В оформлении романа использованы иллюстрации разных художников
⠀⠀ ⠀⠀
Пиренейский замок. Рене Магритт. 1959 (картина, украсившая в 1972 году обложку первого издания романа)
I
Нет, Кублай-хан не верит тотчас же всему, что Марко Поло говорит о городах, где побывал он со своей миссией, но, без сомнения, татарский император вновь и вновь склоняет слух свой к молодому этому венецианцу с бо́льшим любопытством и вниманием, нежели к иным своим посланцам и дозорным. В жизни императоров бывает миг, когда за чувством гордости от бескрайности захваченных владений, за печальным, но и утешительным сознанием того, что скоро мы расстанемся с надеждою познать их и понять, однажды вечером мы вдруг испытываем ощущение пустоты, проникнувшей в нас вместе с запахами пепла от сандала, стынущего в глубине жаровен, и слонов, омытых дождевой водой, и головокружение — так что дрожат запечатленные на рыжем крупе полушарий реки и горы, в глазах мелькают, наплывая друг на друга, депеши с сообщениями о новых поражениях последних вражьих армий и крошится сургуч печатей неизвестных королей, молящих наше наступающее войско о защите в обмен на ежегодную уплату ими дани драгоценными металлами, дубленой кожей, черепашьими щитами, — так вот, приходит миг отчаянья, когда становится вдруг ясно, что империя, казавшаяся нам собранием всех чудес, — сплошная катастрофа без конца и края, что разложение ее слишком глубоко и нашим жезлом его не остановить, что, торжествуя над неприятельскими суверенами, наследовали мы их длительный упадок.
