Итаф Рам – Женщина – не мужчина (страница 22)

Женщина тоже взглянула на нее. Дейа изо всех сил постаралась улыбнуться. В этом мире таким, как она, трудно было даже в джинсах и футболке, не говоря уж о хиджабе и джильбабе. Ужасная несправедливость – жить в вечном страхе перед окружающими, перед тем, что они подумают, посмотрев на нее. Теперь-то Дейа поняла, почему Фарида запрещает им носить хиджаб вне школы, почувствовала, как страх может заставить человека отречься от самого себя.

Несколько раз глубоко вдохнув, Дейа украдкой огляделась. Куда ни повернись – отовсюду пялятся. И опять в груди стало подниматься то самое чувство. Дейа сглотнула, стараясь затолкать его обратно, но оно растопырилось в горле. Она отвернулась к темному окну. Почему же она так пуглива, так чувствительна, так беззащитна перед этим миром? Вот бы стать сильной, уподобиться тем людям, которые не плачут, услышав грустную песню, и не трясутся, прочитав что-нибудь ужасное в новостях, – людям, не принимающим ничего близко к сердцу. Но тогда это будет уже не она…

Поезд R, казалось, тащился целую вечность, останавливаясь на бесчисленных станциях. Дейа смотрела в окно и по три раза перечитывала название каждой станции, боясь пропустить свою. Четырнадцатая улица – Юнион-сквер. На Корт-стрит машинист объявил, что это последняя остановка в Бруклине, и Дейа поняла, что поезд вот-вот въедет в тоннель под Гудзоном. Мысль о том, что она сейчас окажется под водой, и напугала, и взбудоражила. Как это вообще возможно – проложить подводный тоннель, – какие выдающиеся люди это придумали? Дейа попыталась представить себе, что тоже создает нечто прекрасное и хоть самую малость, но меняет мир, – и не смогла. Скоро она выйдет замуж, и что тогда? Какая у нее начнется жизнь? Раз и навсегда определенная, сплошь состоящая из обязанностей. Дейа стиснула визитку. Может, Фарида все-таки права. Может, у нее все будет иначе, чем у Исры. Может, Насер позволит ей стать той, кем она хочет. Может, выйдя замуж, она наконец-то обретет свободу.

Исра

Осень 1990 года

Хмурым ноябрьским утром, за три недели до срока, у Исры начались схватки. Адам и Фарида отвезли ее в роддом, но в палату идти отказались. Заявили, что не переносят вида крови. Когда ее завезли на каталке в палату и оставили одну, Исру охватил несказанный ужас. Она однажды видела, как рожала мама. Вопли боли отпечатались в памяти навсегда. Но все оказалось еще хуже, чем она предполагала. Схватки становились все сильнее и чаще, казалось, что внутри ее совершается что-то преступное. Хотелось закричать, как мама, но Исра даже рта не могла раскрыть. Она не хотела выдать свою боль даже звуками. Только скрипела зубами и плакала.

Родилась девочка. Впервые взяв ее на руки, Исра погладила нежную кожицу и приложила новорожденную дочку к груди. Сердце заходилось. «Я теперь мама, – думала она. – Я мама».

Наконец в палате появились Фарида и Адам и, глядя в пол, тихо пробормотали: «Мабрук». А Исре так хотелось, чтобы Адам сказал ей что-нибудь ласковое, выразил радость.

– Всю жизнь мечтали, – буркнула Фарида, качая головой. – Девчонка.

– Не сейчас, мать, – осадил ее Адам. И послал Исре извиняющийся взгляд.

– А что? – ощетинилась Фарида. – Как есть, так и говорю! Как будто нам нужна еще одна балва, как будто у нас и без нее забот мало!

Это слово ударило Исру в самое сердце. В ушах словно раздался мамин голос. Она часто называла дочку балвой – проблемой, обузой. Если до этого мгновения у Исры еще оставалась хоть какая-то надежда, что в Америке будет лучше, чем в Палестине, то теперь она растаяла. Женщина всегда остается женщиной. Мама была права. Дочери Исры предстоит повторить ее судьбу. Ей показалось, что белые больничные полы и стены сочатся разъедающим душу одиночеством.

– Мать, пожалуйста, – сказал Адам. – Тут ничего не поделаешь.

– Тебе легко говорить! Ты хоть знаешь, как трудно вырастить девочку в этой стране? Знаешь? Ты скоро будешь волосы на голове рвать! Тебе нужен сын, помощник. Тот, кто фамилию нашу потомкам передаст. – Фарида уже громко всхлипывала, и акушерка протянула ей коробочку с бумажными платочками.

– Поздравляю, – сказала акушерка, приняв слезы Фариды за выражение счастья. – Такая радость!

Фарида покачала головой. И, встретившись с Исрой взглядом, прошептала:

– Запомни мои слова, вдень их себе как сережки в уши: если не родишь мужчине сына, он найдет женщину, которая сделает это вместо тебя.

– Ну, хватит, мать! – воскликнул Адам. – Вставай, пойдем. Исре нужен покой.

Он направился к дверям и через плечо бросил взгляд на Исру:

– Не переживай, – сказал он. – Будет у тебя сын, иншаллах[4]. Ты совсем молоденькая. У нас еще куча времени.

Исра слабо улыбнулась в ответ, еле сдерживая слезы. Как сильно она хотела им угодить! Как страстно жаждала их любви! В палате играла спокойная музыка – акушерка включила ее во время родов. Исра только сейчас это осознала, и мелодия подействовала на нее умиротворяюще. Она попросила акушерку поставить музыку еще раз и спросила, как она называется. Лунная соната. Под неторопливую, убаюкивающую мелодию Исра закрыла глаза и сказала себе, что все будет хорошо.

– Бинт, – говорила Фарида по телефону всякий раз, когда им звонили с поздравлениями. Девочка.

Исра делала вид, что не слышит. Дочка была чудо как хороша. Кофейные волосы, светлая кожа, а глаза – глубокие и темные, словно полночное небо. Славный ребенок. Спокойный, но не вялый. Исра песней будила ее и под колыбельную укачивала – щека к щеке, сердце к сердцу. В такие моменты она чувствовала, как по телу разливается доселе неведомое тепло – так палестинское солнце ласкало ее лицо, когда она собирала фиги. Она назвала дочку Дейа. Свет.

Рождение Дейи и вправду осветило жизнь Исры. В считаные дни после выписки из роддома любовь к девочке охватила ее, как лесной пожар. Все засияло новыми красками. Дейа стала ее насибом. А материнство – смыслом жизни. Вот ради чего она вышла замуж за Адама, вот ради чего переехала в Америку. Ради Дейи. В душе у Исры воцарился мир.

Она всегда представляла себе любовь такой, какой писатели изображали ее в книгах, а Руми и Хафиз воспевали в своих стихах. Никогда ей не приходило в голову, что ее насиб – это любовь материнская. Может быть, из-за отношений с собственной матерью: все детство ей отчаянно не хватало любви, и она боролась за каждую ее крупицу. А может, из-за того, что Исра всю жизнь полагала, будто любовь – как и все остальное – способен подарить только мужчина.

«Стыдно!» – корила себя Исра. Какой она была эгоисткой – не ценила милость Аллаха, не верила в свое предначертание. А ей выпало такое счастье. Счастье быть матерью, счастье – об этом она постоянно себе напоминала – жить в своем доме. Многие семьи в Палестине до сих пор ютятся в лагерях беженцев, в контейнерах, понатыканных в двух футах один от другого. А у нее – целый цокольный этаж. У нее и у Дейи. Редкая удача.

Укладывая дочку спать, Исра чувствовала, как сердце наполняется надеждой. Она раскатывала коврик для молитвы, читала священные суры и отмеряла поклоны, благодаря Аллаха за все, что он ей даровал.

Часть II

Фарида

Весна 1991 года

Фарида настояла, чтобы Исра не кормила Дейю грудью. Ведь грудное вскармливание препятствует беременности, а Адаму нужен сын. Исра подчинилась без единого возражения и принялась каждый день разводить на кухне детское питание, надеясь – Фарида это понимала – вернуть ее расположение. При взгляде на налитую грудь невестки у Фариды под ребрами начинало копошиться что-то вроде чувства вины. Что-то вроде воспоминания: она ведь это уже видела… Но Фарида гнала непрошеное чувство прочь. «Нет смысла зацикливаться на прошлом», – твердила она себе.

Расчет оправдался. Четыре месяца спустя Исра снова забеременела.

Они ехали домой от доктора Джабера, Фарида сидела на переднем пассажирском сиденье. Халед барабанил пальцами по рулю, мурлыкая под нос песню египетской исполнительницы Умм Кульсум. В зеркало заднего вида Фарида хорошо видела Исру: та сидела, крепко прижимая к себе Дейю, и смотрела в окно на голубей, клюющих крошки на тротуаре. Фарида повернулась к невестке:

– Ну, что я говорила? Бросишь кормить – и тут же забеременеешь.

Исра улыбнулась:

– Надеюсь, Адам обрадуется.

– Конечно, обрадуется!

– Но вдруг он не хочет сейчас еще одного ребенка?

– Чушь. Дети – это клей, который скрепляет брак.

– Но вдруг… – Исра запнулась и, набрав в грудь побольше воздуха, выпалила: – Вдруг опять девочка?

– Да ну нет, быть того не может. – Фарида откинулась на спинку сиденья. – На этот раз будет мальчик. Мне чутье подсказывает.

Халед скептически поднял бровь:

– Чутье, говоришь?

– Да, чутье! Женский инстинкт.

– Ну да, ну да, – со смехом отозвался он. – И что тебе втемяшились эти сыновья? Альхамдулиллах, у нас и своих хватает!

– Да неужели? – Фарида повернулась к нему. – Что-то ты не был таким добреньким, когда я ходила беременная! Забыл, как измывался надо мной?

Халед, побагровев, отвел взгляд.

– Правда глаза колет, да?

– Бикафи. – Халед сверкнул на жену глазами. – Хватит.

Фарида покачала головой. Как можно остаться таким бесчувственным бревном после стольких лет, после всего, через что ей пришлось пройти по его милости? После всего, что она сделала для него? Ради него! Она вздохнула, стараясь прогнать незваные мысли. Фарида знала свое место в этом мире. Детские горести – нищета, голод, издевательства – научили ее, что все беды на свете неразрывно связаны. Она не удивлялась, когда отец приходил домой и нещадно лупил детей – ведь в его крови бурлила трагедия Накбы. Не удивлялась, когда он выдал ее замуж за человека, который тоже стал ее бить. Как он мог не бить, если они были так бедны, что вся их жизнь состояла из одних сплошных злосчастий? Фарида знала, что страдания женщин берут начало в страданиях мужчин, что рабство одних порождает рабство других. Стали бы мужчины колотить ее, если бы их самих не колотили? Вряд ли – и именно понимание того, что за болью стоит боль, годами давало ей силы сносить истязания Халеда и не падать духом. Что толку ныть? Она давным-давно решила, что внимания достойны лишь те вещи, на которые она в силах повлиять.