Исуна Хасэкура – Волчица и пряности. Том I (страница 5)

Однако у Холо от его речи будто зубы разболелись — такое у неё было выражение лица.

— Я слышал, воплощения зверей могут менять облик по своему желанию. Так что если твой рассказ — правда, тогда ты без труда обернёшься волчицей, — подытожил торговец.

Она дослушала его молча, с той же гримасой отвращения. Наконец еле слышно вздохнула и медленно приподнялась со своего ложа из шкурок.

— Натерпелась я от Церкви. Не хочу к ним в руки. Только вот... — Холо запнулась. Она вздохнула ещё раз, а потом заговорила вновь, поглаживая хвост: — Просто так не превратишься, нужно уплатить цену. Вы, люди, пользуете краски для лица или толстеете от еды — так наружность и меняется.

— Тебе для превращения тоже что-то нужно?

— Без хлеба не получится, нужно немного зёрен...

«Почему бы и нет? Всё-таки богиня урожая», — решил было Лоуренс, но в следующий миг у него ёкнуло в груди.

— Или свежей крови, — добавила Холо.

— Свежей... крови?

— Совсем немного.

Казалось, для неё это был пустяк. Лоуренс похолодел: разве такое с ходу придумаешь? Словно спохватившись, уставился на губы Холо — живо вспомнилось, как она показала клыки, когда ела мясо.

— Неужели струсил? — усмехнулась девушка, заметив его смятение.

— Вот ещё, — вырвалось у Лоуренса.

«Волчицу» его ответ явно позабавил, однако улыбалась она недолго — вскоре посерьёзнела, отвела взгляд в сторону и выдала:

— Нет уж, теперь точно не хочу.

— Да... Да почему?! — Лоуренс, не сдержавшись, повысил голос: издевается она, что ли?

Холо же, по-прежнему пряча глаза, с грустью ответила:

— До смерти ведь испугаешься. На мой истинный облик все смотрели со страхом — и звери, и люди. Уступали мне путь, почитали, будто какого-то небожителя. Не хочу больше такого обращения. Ни от кого не хочу.

— Да... Да что я, по-твоему, облика твоего испугаюсь?

— Силой духа хвастаешь, так хоть руки спрячь — трясутся ведь.

«Ну и ну...» — так и слышалось в её словах. Лоуренс покосился на свои руки и чуть не крякнул с досады.

Холо прыснула:

— Не умеешь ты притворяться, как я погляжу.

Он на это и сказать ничего не успел: в тот же миг девушка продолжила, уже без улыбки, слова посыпались как градины:

— Но раз притворство тебе чуждо, раз человек ты прямой и честный, отчего же не обратиться, почему бы не явить тебе волчий облик. Поручишься за то, что говорил?

— Что говорил?

— Что если я Холо, то ты не отдашь меня Церкви.

Он слышал, что некоторые одержимые умеют наводить морок, и теперь осмотрительно промолчал — только промычал что-то невразумительное, на другой ответ его не хватило. Казалось, этого Холо и ожидала:

— Что же, чутьё меня вряд ли подведёт. Едва ли великодушие позволит тебе нарушить слово.

Речь её была преисполнена лукавства, и Лоуренс, как прежде, смог лишь выдавить из себя что-то нечленораздельное — после такого от своих слов не откажешься. Что и говорить, ловко она его провела! Оставалось только смириться.

— Немногое увидишь, не весь облик: очень уж трудно обернуться целиком. Руки тебе будет достаточно. — Холо потянулась к краю повозки.

Лоуренс решил было, что для превращения нужно принять какую-то позу, однако в тот же миг загадка прояснилась: в самом углу телеги лежал сноп хлеба, и Холо выдернула из него пару колосьев.

— Это ещё зачем? — машинально спросил он, но не успел договорить, как она закинула зёрна в рот, а затем проглотила их словно пилюли — с закрытыми глазами.

Нешелушённые зёрна есть можно разве что через силу. Он поморщился, живо вспомнив горький, неприятный вкус, но тут же и позабыл об этом.

— У... У-у-у! — взвыла вдруг Холо.

Левую руку она прижала к груди. Секунда-другая — и уронила её на меха.

Не верилось, что можно так притвориться, а потому Лоуренс встревожился не на шутку и собрался уже окликнуть Холо, но тут раздался странный звук, лишивший его дара речи. Казалось, стая мышей вдруг пронеслась через лес, а чуть погодя гулко ухнуло, словно кто-то с силой ступил на землю.

Лоуренс стоял как громом поражённый, а в следующий миг прямо на его глазах тонкая девичья рука, от плеча до кисти, превратилась в непомерно большую лапу.

— Да уж, неудобно, — пропыхтела Холо.

Такую громадину, наверное, трудно было удержать на весу — девушка устроила лапу на шкурках, прилегла на бок и посмотрела на Лоуренса:

— Как, веришь теперь?

Он несколько раз потёр глаза, тряхнул головой, не в силах вымолвить и слова. Картина не менялась: перед ним лежала самая настоящая звериная лапа, покрытая бурой шерстью. Туловище не меньше лошадиного подошло бы такой «руке», а оканчивалась она когтями, каждый из которых был с небольшой серп.

Разве можно смириться с мыслью, что эта громадина и худенькое девичье плечо — одно целое? В наваждение поверить проще. Лоуренс не выдержал и плеснул себе в лицо водой из фляги, надеясь очнуться.

— Всё подвоха ищешь. Думаешь, морок? В глазах правды нет? Так потрогай.

Холо со смехом шевельнула мохнатой «ладонью», будто подзывая его. Любой бы тут разозлился, однако Лоуренсу всё-таки не хватало решимости: лапа пугала не только размером, — казалось, некая сила исходила от неё, отчего поближе было не подойти — не пускало.

Но вот Холо вновь шевельнула рукой, и тогда Лоуренс, собравшись с духом, наклонился к девушке с козел и потянулся ладонью к её плечу, уговаривая себя, что волчьей лапой его не удивишь. В конце концов, и с драконьей приходилось возиться, так ничего, продал же.

Однако дотронуться до Холо он не успел.

— Ой, — вдруг встрепенулась она, будто вспомнив что-то важное.

Лоуренс поспешно отдёрнул руку.

— Ох! Ты... Ты чего?

— Я? Лучше скажи, с тобой-то что. Ты бы ещё за сердце схватился.

Нарочитое удивление в голосе Холо словно подлило масла в огонь, и внутри всё закипело от стыда и злости. Однако мужская гордость обязывала держать себя в руках. Лоуренс кое-как успокоился и, решив, что больше не позволит сбить себя с толку, вновь потянулся к лапе.

— Ты не договорила. Что случилось? — напомнил Лоуренс.

Кивнув, Холо вдруг посмотрела на него сквозь ресницы и проговорила вкрадчиво:

— Ты уж трогай понежнее, ладно?

Лоуренс застыл на месте, ошарашенный этой просьбой; затем перевёл взгляд на девушку — та беззвучно смеялась:

— Гляжу я на тебя и умиляюсь!

Он резко протянул руку вперёд, не показывая, что её слова его задели.

— Теперь веришь?

Лоуренс лишь молча щупал. Насмешки Холо и вправду разозлили его, но не ответил он скорее по другой причине.

Всё дело было в лапе: под бурой шерстью, длинной и густой, обнаружились сильные мускулы, кость же была мощной и твёрдой, словно дерево. Ладонь тоже была исполинской: её розовые подушечки походили на небольшие круглые булочки и были мягкими на ощупь. Посмотришь на них и сложно поверить в реальность красовавшихся рядом когтей, твёрдых и острых, как серп.

Забыть о собственных ощущениях и назвать лапу видением Лоуренсу было бы трудно, а повторить то же про когти и того труднее. Они не были ни тёплыми, ни холодными — совсем как звериные когти на ощупь. Лоуренсу стало не по себе: казалось, он прикоснулся к чему-то запретному.

От волнения у него вырвалось:

— Ты всё-таки богиня?

— Какая из меня богиня!.. Разве что тело моё выглядит внушительно — в этом ты только что убедился. А ещё, пожалуй, едва ли кто-то сможет тягаться со мной в мудрости. Я Холо. Холо, Мудрая Волчица.