Исуна Хасэкура – Волчица и пряности. Том 17 (страница 26)

Лоуренс ткнул копьем в сторону открытого живота. Фрид отбил копье и вновь занял атакующую позу с грацией куда более молодого человека. И тут внезапно терпение Эдварда лопнуло: он опустил голову и помчался вперед со всех ног.

От этого внезапного ускорения Фрид потерял равновесие и под тяжестью доспехов и меча откинулся назад. Острие копья Лоуренса ударилось в его шлем, и древко с легкостью переломилось.

Фрид слетел со спины Эдварда назад и рухнул наземь, раскинув руки.

Один миг – и все было кончено.

Грохот падения привел Лоуренса в чувство. Он поспешно отбросил древко копья и подбежал к Фриду.

– Господин Фрид!

Старик молча смотрел в небо.

Удивило Лоуренса то, что он по-прежнему сжимал меч.

То, что он не вставал, было отчасти из-за удара о землю, но в основном, скорее всего, он просто не мог подняться самостоятельно, как и в его рассказе.

Глядя в небо, Фрид драматичным голосом произнес:

– Не… неужели небеса оставили меня?..

Взгляд Фрида медленно перешел на Лоуренса.

– Но если в тебе есть сострадание…

Левой рукой Фрид снял с пояса кинжал, которым пользовался прежде.

– …не нанесешь ли ты последний удар?

Кинжал был не таким, как те, что бродячие торговцы вроде Лоуренса применяют для повседневных нужд. Он был более угрожающим.

Фрид держал его за клинок и протягивал Лоуренсу рукоятью вперед; этот жест напоминал то, как торговцы обмениваются кинжалами, когда заключают письменные договоры.

Благородный рыцарь обязан оставаться благородным даже в поражении.

Поскольку он был в доспехах, срубить ему голову мечом или пронзить грудь копьем было бы непросто. Воткнуть кинжал в щель между шлемом и латами выглядело более разумным.

Судя по серьезному взгляду Фрида, он вовсе не шутил.

Точно зачарованный, Лоуренс согнулся перед этой волей и принял кинжал.

И, глядя на клинок, более длинный и толстый, чем у повседневных орудий, он сглотнул.

Неужели именно этого хочет Фрид? Неужели он в буквальном смысле просил, чтобы Лоуренс отправил его в вечное странствие?

Его сюзерена больше не было; он был не нужен даже разбойникам; когда привилегии перестанут действовать, монастырь не будет больше присылать необходимые вещи и припасы. Форт уже был забыт всем миром – прибежище старого рыцаря, показавшего свою сокровищницу бродячему торговцу и скакавшему на баране вместо коня.

Самоубийство считается грехом.

Почему бы тогда не добиться того же с помощью другого?

Лоуренс посмотрел сверху вниз на Фрида.

Сжав кинжал покрепче, чтобы скрыть дрожь руки…

…он заметил выгравированные на клинке слова.

«Господи, даруй мне милосердие».

Его взгляд впился в эти слова, точно они притягивали его.

Даже если для гордости рыцаря поражение невыносимо, это еще не означает, что он желает смерти. Если он не может просить о милосердии собственным языком, достаточно написать эти слова на кинжале, предназначенном, чтобы его прикончить.

Должно быть, это родилось из пропасти между честью и истинными чувствами человека.

Лоуренс выдохнул. Его лицо расслабилось, и он отправил кинжал себе за пояс.

Как только Фрид увидел это, сила ушла из его шеи: голова со стуком откинулась, и он вновь уставился в небо.

На лице его было не умиротворение, но облегчение.

– Значит, я был помилован?

– Да. Торговцем.

Губы Фрида изогнулись, и он вздохнул.

– Значит, я больше не могу называть себя рыцарем. Это была хорошая, долгая битва.

После чего старый воин Фрид закончил свои приготовления к тому, чтобы покинуть форт.

***

Когда Лоуренс закончил свой рассказ, оказалось, что дождь успел прекратиться.

Хоро была в его объятиях; он обнимал ее сзади, а она привалилась к нему и не шевелилась вовсе. Нос Лоуренса щекотал сладкий запах ее русых волос вместе с влажностью воздуха после дождя.

Она что, заснула?

Едва Лоуренс успел так подумать, как Хоро в его руках чуть шевельнулась.

Ему показалось, что она собирается чихнуть; во всяком случае, костерок перед ними стал намного меньше.

– …Мн!

Он подумал было, что Хоро что-то пробормотала, но оказалось, что она просто зевает.

Мудрая волчица в его объятиях растопырила руки и запрокинула голову к небу.

Завершив зевок, достойный королевы лесов, она полузакрыла глаза, потом подобралась к кучке деревяшек и протянула к ней руку. Хвост, который был как раз между ней и Лоуренсом, стукнул Лоуренса по лицу – явно нарочно.

Лоуренс подумал, что, возможно, зевком она прикрывала выступившие на глазах слезы.

Ее саму попросили остаться в пшеничных полях, и она оставалась там несколько веков, когда человек, попросивший ее об этом, давным-давно умер, а люди позабыли.

– Значит… с тех пор здесь никто и не живет?

На середине фразы Хоро прокашлялась, словно ее горло отвыкло говорить.

– Думаю, да. Правда, господин Фрид сказал, что все-таки ему жалко все оставлять и что он попытается найти кому передать права на форт; но, похоже, у него не получилось.

В конце концов, все земельные споры идут по двум причинам: безжизненная земля остается безжизненной, а плодородной земли мало.

Это железный закон мира; но все равно, увидев его в действии своими глазами, чувствуешь некое уныние.

Внезапно Хоро подбросила дерева в огонь, и во все стороны разлетелись искры.

– Быть может, так устроен мир.

Голос ее звучал странно искренне. Поднявшись на ноги, она посмотрела на небо и продолжила:

– Ничто не остается неизменным. Нам остается лишь ценить то, что перед нами сейчас. Что-то в этом роде?

Если так говорила Хоро, прожившая столетия, то Лоуренсу, прожившему всего пару десятков лет, ответить было нечего.

Однако Мудрая волчица из Йойтсу, похоже, была немного смущена тем, что пришла к такому лишь через несколько веков.