Исраэль Шамир – Что такое Израиль (страница 70)

Правительство могло бы дать восточным евреям землю, попробовать создать новое крестьянство вместо изгнанного в 1948 году. Но большинство приезжих, городские жители, к земле не стремились. Для восточных иммигрантов возвели сначала бараки в маабарот (лагерях беженцев), а потом многоквартирные блочно-бетонные дома. Их традиции осуждались, как «варварские», патриархальные семейные отношения пошли на слом, восточные евреи были радикально освобождены от их культурного наследия. «Не позор быть марокканцем, – говорили ашкеназы и добавляли: – Но и большой чести в этом нет».

Многие из восточных иммигрантов стали мелкими торговцами на базарах. Другие работали на полях и заводах кибуцев, располагавших деньгами, кредитами, техникой, землей. Так традиционный антагонизм между восточными и ашкеназскими общинами приобрел новые основания.

Помню, как меня когда-то удивило, что восточные евреи не считают себя израильтянами. Я работал тогда на винограднике кибуца Эйн-Гев, в долине Кинерета. Ранним утром староста-мухтар привозил в Эйн-Гев десятки женщин из Тиверии и окрестных городков на уборку винограда. Здоровые, смуглые, немолодые и некрасивые, все до одной еврейки из стран Востока, они говорили между собой по-арабски, и мухтар был единственным посредником между ними и кибуцниками – выходцами из Восточной Европы и их детьми. Женщины снимали виноград с лоз, клали гроздья в ящики, а кибуцники ставили ящики на подводу. Затем я приторачивал свой допотопный трактор к подводе и вез виноград в Цемах, на перекресток дорог, ведущих на Бейт-Шеан, Тиверию, Эль-Хамму и Курси, – там раньше стояла арабская деревня Саммак, а теперь – районный кибуцный завод по упаковке винограда.

Дорога Цемах – Эйн-Гев, узкая, неровная, тогда единственная вела на Голанское плато, по ней то и дело шли наверх грузовики. Они противно гудели, требуя, чтоб я освободил дорогу. С точки зрения правил дорожного движения они были правы, но если бы я то и дело съезжал на обочину, привез бы в Цемах виноградный сок вместо спелых гроздьев. Поэтому весь день я вел нескончаемую бескровную дуэль с шоферами грузовиков: кто первым свернет с дороги. В пору уборки винограда температуры у Кинерета легко заходят за 40 градусов. У трактора не было ни крыши, ни навеса, ни кабины, поэтому я гонял в одних шортах и сомбреро и загорел дочерна. Женщины спрашивали меня: Миэйзо ада ата? («Какого ты роду-племени?») – и предлагали выбор: марокканец, ливиец, румын или израильтянин. Русских в Израиле тогда еще почти не было, а израильтянами эти женщины называли выросших в Израиле детей европейских – ашкеназских – евреев. Когда я говорил им, что они и их дети тоже израильтяне, женщины с сомнением в голосе соглашались: «Да, но…» С годами это ощущение – что ни сами восточные евреи, ни их дети не станут израильтянами – крепло, в особенности в городках развития – черте оседлости восточного еврейства. Амос Оз, «израильтянин», как сказали бы сборщицы винограда из Эйн-Гева, описал, как я уже говорил, в одном из очерков своей книги «В стране Израиля» визит в такой неразвивающийся городок Бейт-Шемеш.

Там он столкнулся с безумной, животной ненавистью к ашкеназам. Молодые восточные евреи говорили с Озом как с врагом. По восточному обычаю даже врагу, если он приезжает в гости, не перерезают горло, а предлагают кофе, но вражды это не отменяет. Они рассказали ему свою версию истории: ашкеназы привезли их родителей насильно в страну Израиля, чтобы эксплуатировать, выжимать из них пот, использовать на черных работах. Затем пришла Шестидневная война 1967 года и освободила их: появились арабы, более дешевая рабочая сила, и надобность в эксплуатации восточных евреев исчезла. Потому теперь ашкеназы требуют отдать арабские земли арабам – чтобы снова эксплуатировать восточных евреев.

О том, как организовали «ввоз» восточных евреев, рассказывает Том Сегев в своей книге «1949»:

Израиль делал все, чтобы иракские евреи не смогли остаться в Ираке, чтобы они опротивели местному населению. Этой цели служила шумная кампания против Ирака и его представителей за рубежом. Хотя израильские руководители прекрасно знали, что ничего подобного не происходит, они распространяли слухи о массовых казнях евреев в Багдаде, устраивали демонстрации перед представительствами ООН и перед иракскими посольствами, угрожали погромами арабского населения Палестины. В результате парламент Ирака принял решение об изгнании иракских евреев. Уже после этого произошел взрыв в багдадской синагоге, в чем упорно обвиняли агентов израильского «Моссада». И хотя это обвинение доказано не было, сам факт его выдвижения указывает, что иракские евреи считали подобное вполне возможным.

Сегев не прав в одном: причастность сионистов к взрывам в синагогах Багдада была доказана в судах. Иегуда Таджар, эмиссар из Тель-Авива, был арестован в Багдаде – его узнал палестинский беженец, – и Таджар сознался, что его группа организовала взрывы. Через 10 лет он вернулся в Израиль и подтвердил свой рассказ. Книга другого иракского еврея, Наима Гилади, содержит подробности деятельности группы «Движение», подложившей бомбы. Рассказы очевидцев и участников терактов были опубликованы израильским независимым еженедельником «Ха-Олам ха-Зе» и изданием движения «Черные пантеры» в 1972 году.

Ближневосточный корреспондент английской газеты «Гардиан» Дэвид Херст в книге «Ружье и оливковая ветвь» описывает:

Массовая иммиграция евреев из Ирака была вызвана тремя возрастающей мощности взрывами в синагогах Багдада. Со временем выяснилось, что взрывы были произведены агентами израильской разведки. Другим мощным фактором послужили беспрерывные сообщения в американской просионистской прессе о «близящихся погромах» в Ираке. [Как это напоминает разговоры о неминуемых погромах в России в 1990-х годах! – И. Ш.] Сассон Кадури, главный раввин Ирака, писал в своих мемуарах: «К середине 1949 года пропагандистская война в Америке активизировалась не на шутку. Американские доллары должны были спасти иракских евреев – вне зависимости от того, нуждались они в спасении или нет. Каждый день были погромы – на страницах „Нью-Йорк таймс", в корреспонденциях из Тель-Авива. Почему никто не спрашивал нас?..» В Ираке стали появляться сионистские агенты, пользующиеся общим напряжением в стране и сулящие золотые горы евреям. Выдвигались требования разрешить массовую эмиграцию, обвинения против иракского правительства в том, что оно преследует евреев.

И наконец, под давлением демонстраций и торгового бойкота, иракское правительство капитулировало и издало указ о массовой эмиграции евреев – практически об изгнании. Нечего говорить, что в Израиле иракские евреи нашли не золотые горы, но положение на самом дне общества. Так сионизм еще раз показал свое жестокое лицо, завершает рассказ Дэвид Херст.

И в других арабских странах нагнеталась истерия, оказывалось давление на правительство, в результате чего в Израиль шла еще одна волна восточных иммигрантов.

Египетские евреи поехали в Израиль после того, как израильская разведка, используя египетских евреев, подложила бомбы в американское и английское посольство, стараясь стравить державы Запада и Египет. Они также подорвали здание почты, два кинотеатра, устроили пожар на железнодорожном вокзале. Утверждают, что диверсанты были обнаружены не без помощи советского двойного агента, внедренного русской разведкой в «Моссад».

Поначалу израильская пресса реагировала на разоблачения из Каира вполне предсказуемым образом. «Гаарец» писала, что «египетское правительство позаимствовало у нацистов их приемы и ничтоже сумняшеся выдумывает совершенно фантастические антисемитские обвинения». «Джерузалем пост» сравнивала процесс с дознанием инквизиции.

Однако под давлением свидетелей Израилю пришлось признать, что взрывы устроены его агентами. Разразившийся скандал, признанный в Израиле эсэк биш (позорной – или неудачной – историей), привел к падению правительства Бен-Гуриона. Но египетские евреи после этого почувствовали себя крайне неуютно и эмигрировали, частично – в Израиль, но большей частью – в Англию и Францию.

Подобные методы применялись к евреям из Польши, Чехословакии и других восточноевропейских стран. «Моссад» перехватывал письма иммигрантов родственникам, если в них содержалась критическая картина жизни в Израиле. Знаменитый еврейский «погром» в послевоенной Польше, в Кельце (Kielce), был, видимо, спровоцирован сионистами. В этом смысле судьба восточных евреев не так уж отличалась от той, что ожидала иммигрантов прочих волн, но дискриминация в Израиле глубоко врезала в память уловки, подтолкнувшие их к эмиграции, и увековечила вражду к «израильтянам». Они запомнили, как их звали в Землю обетованную, обещали братство и дом в Иерусалиме, а затем привезли в глухомань, посыпали дустом, постригли детей наголо, загнали в бараки и назвали шварце хайес, «черные бестии». Вместо того чтобы сердиться на сионистский истеблишмент, они обратили свою ярость против всех ашкеназов, но больше всего – против русских, которые ответили им тем же.

Несколько лет назад на здании ритуальной купальни в иерусалимском районе Бака, где стоят красивые арабские дома (после изгнания хозяев этих особняков в 1948 году их место заняли восточные евреи), появилась огромная надпись: «Ашкеназов – в Освенцим». Иерусалимский русский художник Михаил Гробман обыграл ее – включил в одну из своих картин, чем вызвал массу протестов. Надпись оставалась там еще много недель.