Ислам Ханипаев – Среди людей (страница 3)
– То, что происходит с тобой, в твоей голове, – это нагромождение всей информации. То, что у людей лежит на отдельных полках, у тебя лежит на одной огромной. И чтобы это все удержать, ты тратишь слишком много энергии. Тебе нужно оптимизировать пространство.
Короче, по ее словам, в моей голове бардак и вместо того, чтобы его разгребать, я выбираю временное решение: бегаю как сумасшедший со скотчем вокруг него и укрепляю там, где все вот-вот порвется. Проблем все больше, и скотча тоже нужно больше.
Вместо того чтобы действовать, я слишком много думаю.
Поэтому мы тренировали осознанность. То есть давали названия объектам интереса, будто фиксировали их в моем сознании каким-нибудь понятным образом.
Первый месяц я считал это чушью, но в какой-то момент оно сработало. Без понятия, что происходит в голове, когда я даю название вещи. Я и до этих слов знал, что дверь – это дверь и что она нужна только для того, чтобы ее открывать и закрывать. Но когда произношу это, все вдруг обретает смысл. Туман рассеивается. Грохот затихает. Земля возвращается под ноги. И дверь действительно становится дверью, которую я должен открыть. Только объект и действие над ним.
Я собираюсь своими ногами подойти ко входу. Собираюсь взять ручку и писать, собираюсь взять телефон и позвонить. Собираюсь собрать себя и жить эту жизнь.
Пална попросила, чтобы я произносил это каждое утро, но в масштабах жизни эта обманка пока не работает. И жить эту жизнь… сложно.
Уже пару минут стою у первой ступеньки на второй этаж и, как дебил, пытаюсь объяснить ногам, что надо идти. Гребаные лестницы. На всякий случай берусь за перила и начинаю восхождение. Шаг за шагом. Надо войти в кабинет до звонка, иначе опоздаю и все будут смотреть, как я черепашу за дальнюю парту.
Ее зовут Карина. Моя одногруппница. Она высокая, в отличие от меня. И красивая. Слишком. Для меня, для колледжа и для этого города. Она не подходит этому месту. Ей бы в Париж или хотя бы Питер. С этим чувством стиля в одежде, с бесконечным желанием жить. Еще она умнее меня и, видимо, всех в нашей группе. У нее красивая улыбка, которой она встречает всех знакомых. Меня тоже она встретила в первый день, но улыбка была другой, не похожей на остальные. Не из американских фильмов. Улыбка была какой-то понимающей. Будто «не парься, я знаю, что с тобой происходит. Я такая же». Но она не такая, по крайней мере на людях она идеальная студентка, идеальный друг, наверное, идеальная дочь. В тот день она устроила мне краткую экскурсию по колледжу. Я молчал, она улыбалась и говорила. Больше мы не разговаривали. Теперь она просто улыбается мне, как будто у нас есть какой-то секрет. И хоть секрета, как и с мамой, у нас с ней нет, но, когда я смотрю в ее глаза, кажется, что есть. Хочется, чтоб был.
Карина долго смотрит в фойе на стенд «Герои специальной военной операции». Подносит два пальца к губам, а затем касается ими одной из фотографий на стенде.
– Ну, че, брат, все, приехал? – внезапно спрашивает тот самый кавказец.
Я испуганно оборачиваюсь.
– Что?
– Говорю, все уже – и ты наступил в эту яму.
– Что я?
– Говорю, втюрился в Карину. Проверь сердце, бьется быстрее обычного?
– Я? Нет, я просто…
Он смеется, хлопнув меня по груди:
– Не парься. Не первый, не последний. – Он замирает, вглядывается в мое лицо внимательно, я отступаю. – А, ты же этот новенький, который, ну… Смотрю на тебя и думаю – знакомое лицо. Твою фотку кинули в групповой чат. Имя есть?
– Что пристал? – хочу спросить я, но спрашивает Карина, подходя к лестнице, а потом, посмотрев на меня, добавляет: – Извини. Надо забанить этого козла Валеру. Как заметила, я сразу удалила. – А потом хмурит брови на моего нового знакомого. – Оставь Данилу.
– Я разрушаю границы между нами! – Он ставит руку мне на плечо. – Данила? Даниил? Дэниел!
– Разрушь границы между собой и учебой, – она кивает на дверь. – Тебе еще объяснять Елене Дмитриевне, почему тебя не было неделю.
– Я же отпросился! Ты должна была меня отмазать! Ты же обещала, что прикроешь! Тоже мне староста…
– На два дня, а не семь. Ты меня подставил.
Забыв обо мне окончательно, они входят. На секунду я замечаю тизер того, что меня ожидает: полная аудитория студентов. Берусь за дверную ручку и говорю:
– Я иду на битву с драконом. Я обязан его победить. Мне не надо его престола. Лишь бы голову с плеч отрубить.
И затем – вдох-выдох. Это дверь, и я ее должен открыть.
Уворачиваясь от десятков взглядов, я пробираюсь в самый конец, где сидит новый знакомый. Поздно идти в другой ряд, поэтому сажусь за ним. Получаются две полупустые парты. Или полуполные.
– Ребята, тридцать седьмая страница. Параграф один-два-два, «Характерные черты экономики развитых стран», – объявляет учитель, подняв над головой оранжевый учебник. Имя учителя я не запомнил, а учебник мне еще не выдали. – Выпишите полностью весь абзац на странице, до фотографии. Итак, Артемьев.
– Тут, – вскакивает из-за стола один. Не ботан, но все время умничает, точнее, играет бровями, будто размышляет на умные темы.
– Афонина?
– Тут. – Она много разговаривает и почти всегда не по теме. Мне кажется, она не понимает, куда и как течет разговор. Если представить общающихся людей машинами, едущими по шоссе, то она, как пьяный водитель, постоянно то вылетает на встречку, то съезжает на тропинку, чтобы затем вылететь из кустов обратно на дорогу.
– Падай, – говорит кавказец, повернувшись ко мне.
– А?
– Учебник есть?
– Банина.
– Здесь. – Молчаливая. Сверхсерьезная. У нее, кажется, есть на эту жизнь план, в который наш колледж и уж тем более город не входят.
– Нет, – отвечаю я на вопрос про учебник.
– Тогда падай, – повторяет он и показывает на свободное место рядом.
Я думаю. Взвешиваю. Не знаю что.
– Ну смотри сам, – говорит он и отворачивается.
– Гольцова?
– Она отпросилась у завуча.
– Ей же хуже. Значит, не узнает ничего про экономику развитых стран. Деревянко?
– Здесь. – Кажется, напичкан препаратами для концентрации внимания. Все время в каких-то нервных тиках. То моргнет судорожно, то дернет носом вбок. А дрожащая нога, кажется, может послужить источником вечной энергии.
Я делаю глубокий вдох и сажусь рядом. Сосед, ухмыльнувшись, ставит учебник посередине, и мы начинаем переписывать абзац до фотки белых мужиков с закрученными усами и в цилиндрах. Бизнесмены довольно позируют в рукопожатии, будто они запускают экономику целой страны, и все это на фоне ничего не понимающих, полураздетых туземцев.
В какой-то момент на фамилии Маркулов сосед по парте встает и садится обратно.
– Я Джамал, – тихо говорит он и протягивает руку под партой.
– Данила, – отвечаю я.
– Рябцева тут, – говорит учитель, посмотрев на Карину, и ставит отметку в журнале.
– В натуре у тебя почерк, – удивляется Джамал, увидев мои записи. – Как у девочек. Я бы такой хотел. На эту суету смотри. – Он показывает мне свою тетрадь, содержание которой больше напоминает поле битвы. А буквы, будто гармошка, тянутся то в одну сторону, то в другую. – Так-то я могу нормально, но мне для дебатов надо быстро накручивать скорость письма, так что я уже привык.
– Са-ави-ин, – тянет преподаватель, и по его тону я понимаю, что это уже повторный призыв.
– Он там. – Карина привстает и показывает на меня.
– Опять завис, – говорит парень с выбеленными волосами, зафиксированными гелем. И все начинают смеяться. Я, конечно, не эксперт в области юмора, но, кажется, дерьмо собачье, а не шутка. Но, возможно, они смеются, потому что знают что-то, чего не знаю я.
Я вскакиваю и сажусь обратно. Историк поднимает бровь и идет дальше по списку.
– Это Валера, – кивает Джамал на крашеного, но я уже знаю его имя. Мама бы назвала его хулиганом, а я – мудаком. И в той и в другой роли он рулит тремя такими же придурками. – Ты есть в группе в «телеге»?
– Нет.
– Понятно… – Поковырявшись в телефоне, он показывает мое фото. Там я стою у первой ступеньки и смотрю, как дебил, в пол, как будто забыл, что собирался делать. Снизу надпись: «ЗавиССавин» и анимация загрузки на башке. Прямо в этот момент парни забрасывают чат моей фоткой, которая теперь не фотка, а стикер, и не абы какой, а анимированный. Прекрасно. Стикеры делаются только про популярных чуваков. Все как хочет мама. – Вчера ночью закинули. Карина удалила и на неделю заткнула Вальтера. Его ник. Ну, Валера.
– Получается, Вальтеру вставили пистон, – бубню я.
– Хорош, – усмехается Джамал. – Шутка за триста.
– Маркулов, не знал, что отношение к немецкому капитализму может быть настолько смешным. Прекратите оказывать дурное влияние на нашего новенького.