Ислам Ханипаев – Среди людей (страница 2)
– Я прочитала на одном сайте, что один из способов, – она рисует мост, дотрагиваясь до своей груди, а затем до моей, – ну, понять тебя, – послушать твой плейлист. Ты просто постоянно там, внутри, и это твой мир, я понимаю, просто… – продолжает она тараторить с дрожью в голосе, пока я не перебиваю ее:
– Она про свободу, – говорю я, умолчав о том, что сейчас не самое лучшее время меня понимать, затевать ненужные притворные беседы, да и мосты тоже сейчас можно уже не строить. У нас обоих есть более важные проблемы. – И про время тоже там поется.
– Это такие, знаешь, понятия. Большие. Ты можешь объяснить? Помнишь, Александра Пална просила тебя больше идти на контакт. Больше рассказывать. Ты в них хорошо разбираешься. В колледже кому-то может показаться это тоже интересным, и ты расскажешь им. И у тебя будут новые друзья… главное не просто говорить, а создавать…
– Смысловую цепь, – говорю я. – Помню.
«Просто», – говорит она. А я создаю смысловую цепь своим молчанием. Тишина – тоже звук.
– Да. Давай попробуем? Ты просто объясни мне, о чем песня. Как репетиция перед… Без, знаешь, без напряга. Как… как есть. Как будто ты перед ребятами.
Я прокручиваю в голове куплет:
– Песня про время. Про то, что оно течет и в какой-то момент ты уже взрослый и жалеешь, что не можешь прокрутить время назад, – строю я ту самую смысловую цепь.
– В ней много смысла, – удивляется мама и даже кивает. Возможно, притворяясь. Скорее всего, притворяясь. Один из мотивирующих секретиков от Александры Палны: «Подбадривайте его, хвалите при любом удобном случае, берите за руку, смотрите в глаза» и прочая фигня.
– Ну, есть так… – отвечаю я как-то скомканно. Лучше ей не знать, что там есть еще про маму, про то, что автор извиняется перед ней за то, что влюблялся в кого попало. А еще она про боль и про смерть, и об этом маме тоже лучше не знать, потому что песня из позитивно возвышенной перейдет в статус жизнеНЕутверждающей. Все, что не про жизнь, сейчас – это красная линия. Она попросит не слушать такое и всякое другое, похожее на это, и вообще остальное тоже лучше не слушать, иначе мы откатимся назад. От желтых к черным капсулам. Из «пока все норм» или «все не очень хорошо» во «все плохо», а еще к терапевтам, к дерьмовым документальным фильмам о том, как много жизни в этой жизни,
– Приехали, – говорит мама и смотрит на здание колледжа. Беру с заднего сиденья рюкзак. Она спрашивает игриво:
– Какой сегодня день в колледже?
– Шестой, – отвечаю я.
– На шестой день Бог создал человека. Знаешь? – Она подмигивает, будто у нас с ней есть общий секрет, но у нас мало общего. Есть секреты. Но не общие:
– Я все еще не понял, зачем ты это делаешь. Эти библейские отсылки. Завтра уже все, дни закончатся. Я проверил. Потом Бог отдыхал вроде.
– Почил. Да. Прости, я больше не буду считать. Просто это важное время. Заканчивается твоя первая неделя. Слава Богу, ты вроде хорошо справляешься. Я так боялась…
Я просто киваю. Киваю, потому что не знаю, что сказать. Потому что не знаю, что в такие моменты говорят нормальные люди. И говорят ли. По-моему, ритмичное, как будто понимающее, кивание – прекрасная реакция для таких случаев. Когда ругает препод, когда мама объясняет таинства мироздания, когда на похоронах рассказывают, каким хорошим человеком был ушедший.
– Мне надо ему что-то передать? – спрашиваю я, и она сразу понимает, о ком идет речь. Мама в целом меня хорошо понимает, но был один день, самый важный день, когда она не поняла. И случилось то, что случилось. Но если бы поняла, то не было бы ни мозгоправов, ни полиции. И вопросов, на которые я не смог правильно ответить про фотографии тех, кто мне не нравится, и про карточки с оттенками.
Александра Пална попросила не винить маму. Что все мы люди и иногда можем не замечать самого важного.
Мама рисует на лице улыбку, как у Моны Лизы. Поправляет крестик, другой крестик – золотой, висящий на цепочке на шее. Зачем-то продолжает носить эту штуку. Хотя винит его во всем. Надеюсь, что винит. Должна винить. Любой нормальный человек в такой ситуации винил бы только его и подарки, даже если это последнее, что от него осталось, не носил бы.
– Ничего. Нет. Ничего не надо. Если спросит, скажи, что все хорошо, и все. Если не спросит – ничего. Просто привет, и все. Или нет. Если захочешь – передай.
– Я передам.
Я собираюсь надеть капюшон и открываю дверь.
– Прошу тебя, не надевай капюшон.
Помимо прочтения гребаной брошюрки о том, как надо с «такими, как я», мама просмотрела и кучу роликов на ютубе, но до сих пор не поняла принцип личного пространства. По крайней мере, если судить по брошюрке, предполагается, что у меня свой мир, с которым надо быть бережным и не лезть туда каждые пять минут с советами, как выжить во внешнем мире. Тем более когда сама…
– Дождь, – киваю на обстреливаемое каплями лобовое стекло.
– Прости. Да. Ты просто надеваешь его и закрываешься от мира. Так сказала Александра Пална. Но сейчас дождь, так что да – сейчас можно. Прости.
Я смотрю на стекло. Стекающая капля на трещине от камушка меняет направление, и, если приглядеться под правильным углом, молния бьет по башке стоящего у входа охранника дядю Кешу. Он, как обычно, ругает парней за опоздания и клеится к девочкам.
– Дорогой, а мне тебя забрать?
– Нет, я сам.
– Мне не трудно, я могу…
– Я сам, – перебиваю я. Иногда легче ее перебить. Мама легко перебивается. Ее всегда перебивают. И он перебивал. И толстуха на кассе. И дед из соседней квартиры. И в больнице медсестры. Начал и я.
Выхожу из машины.
– Даня, баночки? – спрашивает она из-за спины и улыбается так, как не улыбаются, когда честно хотят улыбнуться. Как не улыбаются, когда говорят про гребаные капсулы.
– Взял, – показываю желтую баночку, ту, что «пока все норм», и трясу ею. Она всегда в правом нижнем кармане куртки.
– А розовенькие?
– Взял, – стучу по левому верхнему карману. – Все взял.
– Кто-то ведь должен ношу нести! – объявляет проповедник на вновь включенном радио.
Мама сигналит мне на прощание, как мамы из американских фильмов о неудачниках. Я не в американском фильме, но, судя по общим признакам, неудачник. Она что-то говорит, но я не слышу, на мне наушники, в которых Паша Прурок завершает свою, как оказалось, не такую уж бессмысленную мысль:
Машина трогается, и мама поправляет крестик.
Я надеваю капюшон.
И не передам отцу привет.
Вхожу через ворота на территорию колледжа. В шестой раз. День сотворения человека, получается.
Напоминаю себе, что пришел, чтобы учиться. Пытаюсь привить это напоминание как привычку. Все ходят сюда учиться. Все учатся, потому что надо учиться. Учиться, чтобы быть рядом со всеми. Быть частью всех. Быть как все. Быть всем. Быть ничем среди всех и всехнего сплошного ничего. Александра Пална сказала, что полезно напоминать о целях, чтобы поддерживать свою мотивацию.
Я прохожу по небольшой студенческой площади. Судя по направлению каменной руки, Ленин скорее косплеит Гэндальфа, предлагая мне, глупцу, бежать в обратную сторону.
Слышу со стороны дороги сигнал и звук торможения. Черная затемненная «камри» останавливается у ворот, игнорируя вопли охранника Кеши. Задняя дверь открывается, оттуда вылезает кавказский парнишка, что-то говорит охраннику, и тот скорее в шутку пытается поймать хулигана. Обойдя меня, хулиган входит в здание. Я за ним.
Там, внутри, на втором этаже меня ждет дверь в аудиторию. Когда я войду, все будут смотреть на меня. Будут думать о том, что это тот новенький, ну который молчит, который тормоз.
Благо тут вновь работает решение от Александры Палны.
Во время нашего последнего сеанса, прощаясь, она сказала: