Ислам Ханипаев – Буря и чудной отряд (страница 5)

– Ага! Значит, все-таки воин! Своих защищаешь. Богатырь, небось, какой?

– Не-а. Простой мужик.

– Да… – Она придвинулась ко мне, оценила, цокнула языком. – Правда, староват.

– Староват? Да как… – вспыхнул было я, а она уже ухватила меня за руку, вывернула ладонью кверху, подставила под солнце, прошлась своими пальцами и кивнула. – Но руки такие… срединные.

– Это как?

– Подозрительно. – Она подняла на меня глаза. – Вот как.

Харчевник вернулся с зеленым напитком. Я выдернул руку.

– Ваша брага.

– Спасибо. – Она испила. – Это значит, ни туда ни сюда. Широкие плечи, крепкие бедра, прости за эту подробность, ровная спина. Не выглядишь как тот, кто работу обычную делал всю жизнь, на обратного тоже не похож. Изнеженного боярина или царька.

– Какого царька?

Неужто здешние мнения такого обо мне? Владислав Непобедимый изнеженным у них считается? Ничего эта женщина обо мне не знает!

– Любого, – отмахнулась она и испила еще. – Все на одно лицо. Думается, ты у нас бывший царский воин. Богатырских все же кровей. Удалец, что меч из ножен вынимает при виде зла великого и люд простой защитить готов от угрозы всякой. Так?

Я взвесил услышанное и кивнул. А чего? Ходит сказ о том, что в роду нашем когда-то были богатыри, хоть ныне и перевелись. Порой смотрю на себя в отражении и думаю: может, да. А может, и нет. Силушки у меня за пятерых, и нрав соответствует сказаниям. Царь-богатырь. Многие враги так и называли.

– Идем, покажу земли, которыми управляю, – она легко спрыгнула с прилавка.

– Ты?!

– Дык я ж сразу спросила, тебе нужен официальный староста или всамделишный? Есть дед Серема, а есть я. Он у нас староста по указу, а я делами настоящими заправляю.

Мы вышли из харчевни и вновь оказались на сходбище. Народ начинать дела свои повседневные не решался. Стояли кто где. Смотрели на меня без одобрения, а лучше бы побаивались. Еще вчера царем их был! Эх, простолюд…

Прошли рядом с крыльцом, где на прогнившем табурете уселся сумасшедший Серема. Проводил меня зырком своим, будто обещая поквитаться.

– Чего это с ним приключилось? – кивнул я на него. – От старости иль…

– Иль, – перебила она меня. – Было у Серемы нашего пять сыновей. Все крепкие молодцы. Для Хвойного опорой служили, даже младший, которому и пятнадцати не было.

– Так и думал, что нечисто тут у вас. Оно и понятно, на границе с колдовскими отродьями жить…

– В каком смысле?

– А кто виной? Вряд ли хворь какая. Вижу, целы деды да бабы. Великанов в этих землях мы истребили, и всех ведьм тоже. Их черепа в мо… – Я осекся. Едва не проговорился. – В палате воинской славы расставлены в Солнцеграде. Своими глазами видел. И насколько мне известно, на этих землях серьезной угрозы для вас не осталось. Но коль погибли молодцы, значит, что-то вернулось…

Горстка жителей запряталась меж хибарами, когда мы поравнялись с ними. Да чего они боятся-то? Хоть я и в одежде простой, а видом благородство и отвагу всегда внушал.

– Под царские знамена ушли. Воевать с людом всяким. Таким же, как мы, но другим немного.

– И чего, все погибли?

– Все.

Запустил пятерню в седую бороду. Почесал. Подумал.

– Дык, не могли все. Указ был царский: коль трое в семье умрут – остальных вертать обратно. К матерям.

– А кто ж заставит их вернуться? – Она посмотрела как на глупца. – Серема с женой хорошо воспитали их. А теперь их не стало. Жена с горя померла, а Серема… вот. Всякого незнакомого за супостата принимает. Считает, что война продолжается по сей день, придут враги рано или поздно, и тогда-то он отдаст душу вслед за сыновьями, за царя великого. Он и сам говаривает, что не умирает еще только потому, что стыдно будет перед женой и детьми оказаться, если умрет своей смертью, а не за святость какую.

Я ничего не ответил. Покрутил мысль в голове и воздал в душе честь этой семье. Достойно поступили. А деда умалишенного жаль. Простил ему неприветливость.

– Ну и как тебе у нас, богатырь?

– Никак, – отрезал я. – Видел сотню таких деревушек. Хотя люд ваш какой-то странный. Кривозорют на меня, будто я источник бед ваших.

– Не ты.

– Да и бед не вижу. Хорошо живете. С миром. В огородах все растет, в колодце вода есть. Чего еще надобно людям простым…

– Не скажи, богатырь. Беды некоторые в наличии у нас имеются.

Мы подошли к только открывшейся лавке. Мальчонка окинул меня встревоженным взглядом. Я указал ему на огородину и протянул большой мешок.

– Всего поставь, да не жалей. – Тот послушался и приступил к делу только после кивка управительницы. – Итак. Беды, говоришь? Помощи хочешь?

– Хочу. Но вначале хоть назовись, что ли. Иль дальше богатырем называть?

– Не называй. Не богатырь я. А имя свое оставлю при себе.

Она жестом остановила мальчишку, собиравшего овощи.

– Знаешь, ведь мы можем и спровадить тебя отсюда в другую деревушку. Только она совсем далеко. Ты без меча, а в дороге разбойники иль медведь какой повстречаться могут.

– С медведем проверял я силушку свою. На равных были, – ответил я твердо. – А разбойники меня за версту обходют. Мне и моркови против них хватит. – Я поднял с прилавка морковку и бросил в мешок. – Не пугай меня, женщина. Пуганый я уже. Лучше скажи, почему простому мужику в еде отказываешь?

– А не простой ты никакой. – Она, ухмыльнувшись, встала между мной и прилавком. Сунула руку в мешок, достала морковку и откусила с хрустом. Жуя, продолжила: – Зато у нас закон есть: во времена тяжелые запасы беречь. – Она показала морковь и откусила ее еще раз.

– Бывшему царскому воину не откажете. Иначе челобитную напишу на вас царю. Обругает, отберет запасы ваши.

Я забрал у нее огрызок. Аккуратно оттолкнул ее в сторону, а она, словно белка, мгновенно обошла меня с другой стороны.

– А может, у тебя прозвище есть? У каждого богатыря оно было.

– Богатырь?! – обронил мальчик, удивленно взглянув на меня.

– А чего? Не похож? – нахмурился я.

– Да, Лютоборушка. Всамделишный, – произнесла староста, ткнув пальцем мне в грудь.

– Я думал, они выше, – ответил тот.

– Уж больно имя у тебя бойкое для хилого тельца, Лютобор, продавец огороди, – вставил я. Мальчик показал кулак и отвернулся.

– Ты детвору нашу не обижай, пожалуйста. Он в войско царское мечтает однажды вступить и с врагами государевыми биться. Зачем мечты рушить?

Я смерил мальчонку взглядом и почесал нос.

– Так есть у тебя имя или как?

– Бурей зови, – ответил я.

Смолоду в битвах громких прозвище получил – за удальство и способность секирой в бою во все стороны вертеть. Но этого ей лучше не знать.

– Бурей. – Она вздернула нос, будто примеряя имя к тому, что видит перед собой.

– Эй, – сказал я. Мальчонка повернулся ко мне, и я бросил ему серебряник. Тощие ноги его затряслись. – Прикупи железный меч да щит и каждый день с раннего утра упражняйся по крепкому дереву. Быть может, однажды и вступишь в царево войско.

Я закинул мешок на плечо и пошел к обозу. Староста за мной.

– А тебя как кличут? – спросил я, не оборачиваясь.

– «Кличут»? Как некрасиво. Я, вообще-то, дама уважаемая. Никак меня не кличут. У меня имя есть, родителями данное.

Я закинул мешок в обоз и дал огрызок морковки Маришке.

– А лет тебе сколько, староста? – нахмурился я.

Женщина эта обладала, как Лизонька моя, редким свойством выглядеть на любой, кроме дряхлого, возраст: никак я не мог понять, девица передо мной или все-таки особа постарше.