Исабель Альенде – Виолетта (страница 9)

— Извини, папа, но, похоже, мы все потеряли, — признался Хосе Антонио, повторно просмотрев бухгалтерские книги, официальные и черновые.

Брат объяснил отцу, что акции полностью обесценились, что они задолжали половине знакомых и лучше даже не задумываться о том, что отца в любой момент могут арестовать за неуплату налогов. Нет никакой возможности погасить долги, но в ситуации, в которой оказалась страна, такой возможности нет ни у кого; придется кредиторам подождать. Банку отойдет лесопилка, северные виноградники, строящиеся объекты и даже наш дом, поскольку выплатить ипотечные кредиты нам не под силу. На что жить? Повседневные расходы придется свести к минимуму.

— Иначе говоря, придется опуститься на низшую ступень… — пробормотал отец срывающимся голосом.

Такая возможность никогда не приходила ему в голову.

Финансовый крах, разразившийся в мире, нас практически парализовал. Мы об этом еще не знали, но наша страна более всех пострадала от кризиса, поскольку рухнул экспорт, на котором держалась вся экономика. Состоятельные семьи, которые, несмотря на потери, имели средства покинуть город, уезжали в свои поместья, где, по крайней мере, имелась еда, но прочее население ощутило на себе всю тяжесть немилосердной бедности.

По мере того как предприятия объявляли о банкротстве, число уволенных росло; не успели глазом моргнуть — вернулась эпоха полевых кухонь для бедных; тысячи и тысячи голодных выстраивались в очередь за тарелкой водянистого супа. Множество людей мыкалось в поисках работы, а женщины и дети просили милостыню. Но никто не останавливался, чтобы подать нищим, лежащим на тротуарах. Среди отчаявшихся то и дело случались потасовки. Преступность в городах росла, и на улицах никто не чувствовал себя в безопасности.

Правительство возглавил генерал, предыдущего президента он выслал и правил железной рукой. Говорили, будто своих политических врагов он утопил в порту и будто любой смельчак, нырнувший достаточно глубоко, может в этом убедиться: обглоданные рыбой скелеты так и остались под водой, привязанные за щиколотку к бетонным блокам. Несмотря на репрессии, с помощью которых генерал удерживал под контролем всю страну, с каждой минутой он терял власть, преследуемый массовыми народными протестами, которые разгонял выстрелами новый полицейский корпус, сформированный по прусской военной системе. Столица выглядела так, будто идет война. Студенты, преподаватели, врачи, инженеры, юристы и профсоюзы объявили забастовку, объединенные единым требованием: отставка президента. Генерал окопался у себя в кабинете, не в силах поверить, что удача в одночасье от него отвернулась, и по-прежнему твердил, что полиция выполняет свой долг, убитые полицией заслуживают своей участи, потому что нарушают закон, что это страна неблагодарных скотов, что при его правлении был порядок и прогресс и чего еще им нужно, а мировая катастрофа произошла не по его вине.

На второй день Хосе Антонио и остальные братья тоже вышли на улицу, чтобы принять участие в беспорядках, движимые не столько политическими убеждениями, сколько нежеланием оставаться в стороне, к тому же таков был настрой всех их друзей и знакомых. В толпе смешались чиновники в галстуках и шляпах, голые по пояс рабочие, оборванные нищие. По мостовой, плечом к плечу, двигалась огромная масса народу, нисколько не походившая на вереницы бедных семей в худшие времена безработицы, на которых средний и высший класс смотрели с балконов. Для Хосе Антонио, привыкшего сдерживать эмоции и вести упорядоченное существование, это был незабываемый опыт, на несколько часов он почувствовал, что принадлежит коллективу. Он не узнавал себя в беснующемся манифестанте, напиравшем на плотную шеренгу вооруженных полицейских, которые отбивались дубинками и стреляли в воздух.

В разгар манифестации он увидел Джозефину Тейлор: она стояла на углу, зараженная всеобщим возбуждением, и держала за руку испуганную девочку, то есть меня. Его эйфория остыла в одно мгновение. Он все еще носил в кармане коробочку с кольцом, украшенным бриллиантами и гранатами, от которого гувернантка вежливо отказалась, когда он, стоя на коленях, как в старые добрые времена, просил ее руки.

— Я никогда не выйду замуж, Хосе Антонио, но всегда буду любить тебя как лучшего друга, — сказала она и продолжала обращаться с ним так же приветливо, как и раньше, будто не слышала его признаний.

Но близкие и нежные отношения, которые установились между ними с момента знакомства, давали Хосе Антонио надежду, что со временем ее настроение переменится. Кольцо оставалось при нем более тридцати лет.

Женщин среди демонстрантов было немного, и мисс Тейлор в брюках, куртке и «большевистской» фуражке можно было принять за мужчину. Рядом с ней стояла другая женщина, тоже в мужской одежде, которую Хосе Антонио прежде ни разу не встречал. Джозефину в брюках он тоже еще не видел, потому что в роли гувернантки она была образцом традиционной женственности. Он взял ее за руку, а меня — за воротник пальто и практически силой поволок нас к подъезду одного из домов, подальше от полиции.

— Вас могут растоптать или пристрелить! Что ты здесь делаешь, Джозефина? Да еще с Виолетой! — возмущался он, не понимая, какое дело до местной политики этой ирландской девушке.

— То же, что и ты, сжигаю энергию, — рассмеялась она охрипшим от крика голосом.

Хосе Антонио не успел поинтересоваться, почему она так одета, — в этот момент его перебила спутница мисс Тейлор, которая представилась как «Тереса Ривас, феминистка, к вашим услугам». Он не знал этого слова и предположил, что ослышался и женщина сказала «коммунистка» или «анархистка»; уточнять времени не было, потому что внезапно поднялся торжествующий крик, люди в толпе начали прыгать, подбрасывать шляпы в воздух, кое-кто забрался на крыши автомобилей, размахивая флагами и хором крича: «Он свергнут, он свергнут!»

Так оно и было. Когда генерал наконец понял, что полностью утратил контроль над страной и его прислужники из им же сформированных частей армии и полиции больше ему не подчиняются, он покинул президентский дворец и сбежал со своей семьей за границу в поезде, том самом, которым очень скоро вернется предыдущий отстраненный президент. В тот вечер мисс Тейлор повторила, что нам больше бы подошла монархия, и отец полностью с ней согласился. Несколько часов подряд на улицах продолжались народные гулянья, однако недолговечный политический триумф никоим образом не смягчил нищеты и отчаяния, в которые погрузилась страна.

5

Первый год мировой депрессии преследуемый банками и частными кредиторами отец кое-как продержался, но его последние средства подходили к концу. Все это время ему удавалось избегать окончательного разорения благодаря хитроумной финансовой пирамиде, — в других странах они уже были запрещены, но у нас о таком еще даже не слыхивали, и отец позаимствовал схему Он знал, что это лишь краткая передышка, и когда пирамида развалилась, он пошел на дно вместе с ней. В это же время он обнаружил, что обратиться ему не к кому: в своем поспешном обогащении, стремясь заработать больше и больше, он нажил одних врагов. С помощью пирамиды ему удалось обмануть нескольких знакомых, другие были его партнерами в провалившихся проектах, и он так и не сумел объяснить им, почему они потеряли все, а он остался невредим. Не мог он рассчитывать и на помощь братьев, в начале кризиса обратившихся к нему за кредитами, в которых он им отказал. Он сказал, что разорен, но они не поверили и удалились в гневе; не забыли они и отнятого у них наследства. Отец перестал посещать Союзный клуб, потому что не мог оплатить членские взносы и был слишком горд, чтобы согласиться на временную отсрочку, которую клуб предоставил большинству членов, оказавшихся в сходной ситуации. Он забрался слишком высоко и слишком многим рисковал. Его падение было сокрушительным.

Только Хосе Антонио знал всю правду; остальные сыновья, лишенные своих обычных ежемесячных подачек, разбежались по кузенам и друзьям, стараясь держаться подальше от скандала с отцом. Женщинам пришлось сократить расходы и уволить почти всю прислугу, но они не осознавали, насколько велика катастрофа, пока не раздался выстрел. Они и не пытались разобраться в причинах; этот вопрос, как и множество прочих, их не касался; это было исключительно делом мужчин.

Вдохновение, основная движущая сила в жизни отца, иссякло. В дневное время он утешал себя джином, а по ночам боролся с бессонницей при помощи чудодейственных капель своей жены. Утром в голове стоял туман, колени подгибались, он нюхал белый порошок, одевался с трудом и, чтобы избежать вопросов матери, незаметно ускользал в офис, где все равно не было никакого занятия и где он проводил без дела нескончаемые часы, погружаясь во все большее отчаяние. Алкоголь, кокаин и опиум кое-как его поддерживали, но эти вещества вызывали у него изжогу, которая не давала ему есть. Он исхудал, пожелтел и осунулся, под глазами залегли тени; за несколько месяцев он постарел на сотню лет, но я была единственной, кто замечал его состояние. Я бродила за ним по всему дому, бесшумная, как кошка, и, нарушив правило не входить в библиотеку, пристраивалась у его ног, пока он с отсутствующим видом сидел в своем кожаном кресле, уставившись в пустоту.