Исабель Альенде – Виолетта (страница 8)

— Выгляжу как отощавший сопляк, — пробормотала она, глядя на себя в зеркало, когда наряд был готов.

Так оно и было. При росте полтора метра, сорока шести килограммах веса и торчавших в разные стороны едва отросших волосах, в брюках, жилете и пиджаке выглядела она настоящим сорванцом. Только я видела мисс Тейлор в мужском костюме-тройке в нашей с ней общей комнате.

— Родителям не понравится, — заметила я, но пообещала никому не рассказывать.

В воскресенье мисс Тейлор повела меня на прогулку на Пласа-де-Армас, где нас поджидала Тереса Ривас. Она ни словом не обмолвилась про наряд мисс Тейлор, взяла ее под руку, и мы направились в кафе-мороженое, которое держали испанцы. Гувернантка и Тереса были поглощены беседой, а я навострила ухо, чтобы уловить что-нибудь из того, о чем говорили.

— Пидораски! Бесстыдницы! — громко вскричал прохожий в шляпе и с тростью.

— К вашим услугам, сеньор! — ответила Тереса и захохотала, а мисс Тейлор покраснела от смущения.

После мороженого Тереса повела нас в свое жилище, которое оказалось далеко не таким, как мы ожидали.

Мисс Тейлор полагала, что Тереса с ее вызывающим поведением и природным изяществом происходила из высшего класса; возможно, она была одной из богатых наследниц, которые могут глумиться над условностями, поскольку за их спиной стоят деньги и влиятельные родственники. Общаясь только с нашей семьей и домашней прислугой, в социальных классах она не разбиралась.

Сказка о том, что все люди равны перед законом и Богом, — чистое надувательство, не верь ей, Камило. И закон, и Бог относятся к людям по-разному. В нашей стране это особенно очевидно. При первой же встрече с кем-то нам достаточно едва заметного акцента, умения обращаться со столовыми приборами или поведения с низшим сословием, чтобы в секунду определить, к какому из бесчисленных социальных слоев принадлежит новый знакомый. Мало кто из иностранцев вполне овладел этой наукой. Прости, что подчеркиваю это, Камило, я знаю, что тебя раздражает нетерпимая и безжалостная классовая система, но я вынуждена упомянуть о ней, чтобы ты понял Джозефину Тейлор.

Тереса жила на нищей и грязной улице в мансарде старинного дома. На первом этаже располагалась сапожная мастерская, на втором — домашнее швейное производство, где несколько работниц шили форму для медсестер и белые халаты для больничных докторов. К чердаку вел полутемный коридор и деревянная лестница с истертыми ступенями, над которыми изрядно потрудились термиты.

Мы очутились в просторной комнате с низким потолком и двумя грязными окнами, едва пропускавшими свет, диваном, служившим кроватью, набором стульев, которые, казалось, попали сюда прямиком с помойки, и величественным гардеробом с зеркальными дверцами, единственным свидетелем лучшего прошлого. Казалось, по комнате прошел ураган, всюду валялась разбросанная одежда и виднелись стопки газет и бумаг, перевязанных шпагатом; я подумала, что в этой комнате, наверное, не убирались месяцами.

— Кем ты приходишься дель Валье? — спросила мисс Тейлор у Тересы.

— Никем. Я пошла на вечеринку вместе с братом Роберто, он фокусник, помнишь его?

— Еще бы, у тебя потрясающий брат!

I — Фокусы — его хобби, нельзя заработать на жизнь, глотая кинжалы и заставляя исчезнуть кроликов.

Тереса зажгла горелку, вскипятила воду и налила чай в щербатые чашки — мне с сахаром, а Джозефине — с глотком дешевого агуардьенте. Они курили темные горькие папиросы, которые, по словам Тересы, очищают легкие. Тереса рассказала, что ее родители работают учителями в южной провинции, откуда они с братом Роберто уехали, как только подвернулся шанс: он мечтал об университете, а она — о приключениях; она призналась, что в родных местах не ужилась, потому что ее считали чересчур богемной. Отец много лет назад заразился испанкой и выжил, но с тех пор у него были больные легкие.

— Недавно мои старики вышли на пенсию. Учителя зарабатывают гроши, Джо. Новая пенсионная система их не коснулась, сбережений не хватало, вот они и уехали в деревню, где на жизнь требуется всего ничего, и теперь учат детишек бесплатно. Я бы хотела им помочь, но у меня дела совсем плохи, едва хватает на еду. Зато Роберто когда-нибудь получит хорошую профессию и станет родителям опорой — он заботливый и щедрый.

Тереса объяснила мисс Тейлор, что брата забрали на военную службу и ему пришлось прервать учебу, но через пару лет он получит диплом агронома. Учится он днем, а по вечерам подрабатывает официантом в ресторане. Сама Тереса работает служащей в Национальной телефонной компании.

— Жаль, что на службу я не могу являться в мужской одежде, — со смехом добавила она.

Она показала фотографии родителей, позирующих на деревенской площади, и брата в форме призывника, безусого мальчика, ни капли не похожего на веселого усатого фокусника, которого мы видели на вечеринке.

Много лет спустя, уже в старости, Джозефина Тейлор рассказала, что в тот день зародилась их с Тересой дружба, которой суждено было изменить всю ее жизнь. Ее единственным сексуальным опытом был британский офицер, который ее, еще совсем девочку, насиловал и бил, оставив на теле и в памяти неизгладимые отпечатки, а заодно глубокое неприятие любых видов физической близости. Мысль о сексуальном удовольствии казалась ей невозможной, — скорее всего, именно по этой причине она не замечала томные взгляды Хосе Антонио. С Тересой она открыла для себя любовь и сумела постепенно взрастить в себе чувственность, о существовании которой даже не подозревала. В тридцать один год она была абсолютно невинна.

Тереса хвасталась, что делает все, что приходит ей в голову, не обращая внимания на мораль и правила, навязанные другими. Она одинаково издевалась над законом и религией. Джозефине она призналась, что вступала в любовные отношения и с мужчинами, и с женщинами, а верность Считает абсурдным ограничением.

— Я верю в свободную любовь, дорогая. Не пытайся меня привязать, — предупредила она несколько недель спустя, когда они, обнаженные, ласкали друг друга, лежа на диване.

Мисс Тейлор приняла этот факт с тяжелым сердцем, не ведая, что в будущей многолетней связи у нее не найдется повода для ревности, потому что Тереса будет самой верной и преданной из любовниц.

В начале сентября 1929 года американская фондовая биржа пережила мощный спад, а в октябре разразилась полная катастрофа. Отец полагал, что если самая сильная экономика в мире рухнет, то всем остальным тоже не поздоровится и наша не станет исключением. Быть может, всего через несколько дней развалятся его финансовые схемы и он будет разорен, как множество предпринимателей в Северной Америке. Это лишь вопрос времени. Что ожидает его бизнес, как это отразится на продаже дома, уже вполне свершившейся, на строительстве нового здания, в которое он столько вложил? Ради биржевых спекуляций он закладывал имущество, брал кредиты с разорительными процентами и проворачивал незаконные махинации, которые вынуждали вести двойную бухгалтерию, официальную и секретную, о которой знал только Хосе Антонио.

Арсенио дель Валье охватила паника, тревога выжигала его изнутри, кожа покрывалась ледяными мурашками, не позволяя хотя бы на миг успокоиться и мыслить ясно; он тяжело дышал, потел. Он подсчитал количество людей, которые от него зависели: это была не только семья, но и домашняя прислуга, служащие офиса, рабочие лесопилки и работники с виноградников на севере, где он воплощал свою мечту о производстве изысканного бренди, которое могло бы составить конкуренцию перуанскому пис-ко. Все окажутся на улице. Никто из сыновей, кроме Хосе Антонио, не помогал отцу в делах, остальные четверо наслаждались безбедной жизнью, которую он им обеспечивал, не задумываясь о ее стоимости. В отчаянии он думал о том, как защитить жену, невесток и меня, спасти себя от банкротства и унижения пред лицом грядущей катастрофы, противостоять обществу, кредиторам, моей матери.

Не он один пребывал в подобном состоянии. Среди членов Союзного клуба царил тот же парализующий страх, который усиливался по мере того, как его члены заражали друг друга паникой. В салонах, оформленных на английский манер в зеленых и темно-красных тонах сценами охоты на лис, которых в нашей стране не водилось, и обставленных настоящим чиппендейлом, господа высшего сословия, традиционно обладавшие экономической, хотя и не всегда политической властью и привыкшие к безопасности и незыблемости своих привилегий, недоверчиво следили за новостями. До сих пор бедствия любого рода, столь обычные для страны, видевшей землетрясения, наводнения, засуху, нищету и вечное недовольство, их не затрагивали.

Слуги передвигались рысцой, разливая напитки и разнося тарелки со свежими устрицами, крабовыми клешнями, перепелками под маринадом и жареными пирожками; однако всеми владело такое беспокойство, что за столы никто не садился. То и дело звучало чье-нибудь уверенное заявление, мол, покуда не падают цены на иные полезные ископаемые, стране бури не страшны, но оптимизм быстро таял, заглушенный ропотом голосов. Цифры штука упрямая.

Как и предвидел встревоженный отец, в последний вторник октября мир узнал о крахе международного фондового рынка. Отец заперся с Хосе Антонио в библиотеке, чтобы тщательно проверить свои дела, чувствуя при этом, что собственное смятение мешает ему сделать шаги, необходимые для предотвращения катастрофы. Он сомневался во всем, а главное, в себе. Ему изменило то, на чем основывалось его положение в обществе: врожденное умение зарабатывать деньги, редкая прозорливость, позволяющая угадывать перспективы там, где их никто не видел, безошибочное чутье, помогающее вовремя учуять проблемы и тут же их решить, харизма уличного торговца, благодаря которой он обжуливал партнеров с такой ловкостью, что со стороны его махинации могли показаться дружеской услугой, неподражаемая легкость, с которой он выпутывался из любых неприятностей. Ничто не подготовило его к встрече с бездной, разверзшейся у его ног, и тот факт, что многие другие тоже в нее заглянули, был слабым утешением. Он надеялся, что, быть может, его сын, такой уравновешенный и разумный, может что-то ему подсказать.