Исабель Альенде – Виолетта (страница 53)

В нашей стране диктатура рухнула под собственной тяжестью, подталкиваемая совместными усилиями. Это произошло без кровопролития и лишнего шума, просто однажды утром мы снова обнаружили демократию, которую одни — те, кто помоложе, — ни разу не видели, а мы, старшее поколение, успели забыть. Люди высыпали на улицы, начались народные гулянья, и ты исчез на пару дней где-то в деревне, где у тебя было полно друзей. Они готовили праздник, чтобы встретить Альбера Бенуа, который во Франции так и не разобрал свой чемодан, готовясь в любой момент вернуться на свою вторую родину. Люди, которых он защищал, вставая с распростертыми объятиями перед танками и пулями, встретили его как героя. Бывшие юнцы, которые, подобно тебе, следовали за ним по пятам, прихватив с собой на всякий случай побольше камней, превратились в мужчин и женщин, но Бенуа каждого помнил по имени.

Первым делом создали временное правительство — это была условная и осторожная демократия, которой суждено было просуществовать несколько лет. Она не привела к хаосу, которым страшила диктатура; те, кто самым возмутительным образом наживался на экономической системе, по-прежнему оставались у власти; никто не расплачивался за совершенные преступления. Вышли из подполья политические партии, возникали новые; возрождались институты, которые мы считали утраченными, мы же пришли к молчаливому соглашению не поднимать особого шума, чтобы не дразнить военных. Диктатор спокойно покинул пост, его поддерживали сторонники и защищали правые. Пресса избавилась от бремени цензуры, и постепенно мы узнавали о самых ужасных злодеяниях, однако все стремились поскорее забыть прошлое, чтобы оно не мешало строить будущее.

Среди секретов, обнародованных свободной прессой, была тайна колонии «Эсперанса», которую военные оберегали в течение многих лет, однако правительство наконец-то сумело ее раскрыть. Колонию превратили в подпольную тюрьму, где одних политических заключенных использовали для медицинских экспериментов, других казнили. Основателю колонии удалось бежать, — думаю, он благополучно прожил в Швейцарии до самой смерти. Понимаешь, о чем я, Камило? Негодяям везет. Разразился скандал, подтвердились сведения, опубликованные в Германии несколькими годами ранее, о том, что колонисты, даже малые дети, были жертвами террора.

По телевидению выступили люди, связанные с печально известной колонией, в том числе Фабиан Шмидт-Энглер. Он нисколько не походил на супруга моей юности. Ему было около семидесяти шести, он растолстел, и волос у него почти не осталось; если бы Фабиана не назвали по имени, я бы его, наверное, не узнала. Упомянули и почтенное семейство Шмидт-Энглер, основавшее целую династию фермеров и владельцев отелей на юге. Оказывается, Фабиан служил связующим звеном между колонией и службами безопасности, однако понятия не имел о зверствах, творимых в этом подобии концентрационного лагеря, и его не обвиняли ни в каких преступлениях. Я искала информацию о Хулиане Браво и его таинственных рейсах, но ничего не нашла. Упоминались армейские вертолеты, перевозившие заключенных, но ни слова о частных самолетах, которыми он управлял.

О Фабиане я тогда слышала в последний раз, он умер в 2000 году, я прочитала в газете некролог. У него оставались жена, две дочери и несколько внуков. Ходили слухи, что девочек он удочерил, поскольку у них со второй женой потомства не было тоже. Я порадовалась, что Фабиану удалось создать семью, которая не получилась со мной.

Хуан Мартин приехал с женой и моими внуками, чтобы отметить политические перемены. Знаменитого черного списка больше не существовало. Он собирался остаться на месяц, съездить на север и юг, получить максимум удовольствия от путешествия, но спустя две недели понял, что ему здесь больше не место, и выдумал предлог, чтобы поскорее вернуться в Норвегию. Там он много лет чувствовал себя чужестранцем, но хватило двух недель, чтобы излечиться от ностальгии, этого проклятия изгнанников, и окончательно пустить корни в стране, которая приютила его, когда родина от него отказалась. С тех пор он приезжал к нам в гости считаные разы и всегда один. Видимо, на его жену и детей наша страна произвела не столь благоприятное впечатление, как на Харальда Фиске.

Моя жизнь тоже изменилась в эти годы, начался новый этап моего пути. Как писал Антонио Мачадо, «нет впереди дороги, ты торишь ее целиной»[26], но я никакой дороги не торила, я петляла по узким извилистым тропкам, которые то и дело терялись и исчезали в зарослях. Какая там дорога! В свое семидесятилетие я вступила с легким сердцем, свободная от материальных привязанностей и с новой любовью.

Для нового этапа моей жизни Харальд Фиске был идеальным партнером, и я со знанием дела могу утверждать, что в старости можно влюбиться так же бурно и страстно, как в юности. Единственная разница в том, что времени остается немного: отныне его нельзя тратить на ерунду. Моя любовь к Харальду не ведала ревности, ссор, тревог, нетерпимости и прочих неудобств, которые портят отношения. Его спокойная любовь ко мне нисколько не напоминала постоянную драму, которая связывала нас с Хулианом Браво. Когда он закончил дипломатическую службу и вышел на пенсию, мы поселились в Сакраменто, где вели безмятежное существование и часто навещали ферму, чтобы подышать деревенским воздухом. После смерти Факунды за фермой присматривала ее дочь Нарсиса. Столичный дом я сдала в аренду и больше в нем не жила, так что не слишком переживала, когда во время землетрясения он рухнул. К счастью, жильцы были в отпуске и никто не пострадал.

В Сакраменто я приобрела старинный дом. и Харальд развлекался, устраняя его многочисленные неполадки. В детстве он ломотам отцу и дедушке в семейной столярной мастерской; в юности устроился сварщиком на судоверфь — это была его первая работа, а одним из хобби. помимо птиц, была сантехника. Он мог часами торчать под посудомоечной машиной и получал от этого удовольствие. В электричестве он разбирался плохо, но осваивал это дело на ходу, хотя однажды чуть не погиб от удара током. Он гордился своими мозолистыми руками, обломанными ногтями и пересохшей, покрасневшей кожей: «Рабочие руки, честные руки», — приговаривал он.

С возвращением демократии женские группы, которым помогал мой фонд, избавились от мачистского давления военного менталитета, расцвели и существуют по сей день. Благодаря им в наше время возможен развод, приняли закон об абортах. Мы движемся вперед, но крабьим шагом: два шага вперед — один назад. Фонд наконец-то нащупал свою первоочередную задачу. Раньше я раздавала деньги направо и налево, пока не сосредоточилась на главном вопросе, которым, надеюсь, фонд будет заниматься и после моей смерти: это борьба с семейным насилием. Идею подала мне девушка по имени Су сана, младшая сестра Этель-вины. Ты знаешь, кого я имею в виду, Камило.

В юности Нарсиса, дочь Факунды, прижила от разных мужчин нескольких детей, которых оставляла на мать, пускаясь в похождения с очередным возлюбленным. Нарсиса как раз была с одним из этих мужчин, но тут случился военный переворот, и она исчезла на два или три месяца. Затем вернулась, одинокая и беременная, как это случалось и раньше, и в положенный срок родила дочку Сусану. Я много раз видела девочку на ферме, она росла под присмотром бабушки вместе со старшими братьями и сестрами. Ей едва исполнилось шестнадцать, когда какой-то полицейский увез ее в деревню километрах в тридцати от Науэля; новости о ней я узнавала только от Фа-кунды. Она рассказала, что внучка влачит жалкое существование, тип, который ее увез, пьет как сапожник, к тому же ее колотит. Ей было восемнадцать, а у нее уже недоставало выбитых им зубов.

Однажды в Санта-Кларе появилась незнакомая женщина, она привезла младенца и маленькую девочку в подгузнике, которая едва ходила, и оставила обоих на попечение Факунды и Нарсисы. Это были дети Сусаны, которая лежала в больнице со сломанной рукой и ребрами. Полицейский набросился на нее в припадке ярости и принялся избивать ногами. Сусана оказалась в больнице не впервые. Я как раз гостила на ферме, когда женщина рассказала нам о случившемся. Услышав крики, она позвала других соседок, которые явились Сусане на выручку целой гурьбой, вооружившись сковородками и швабрами.

— Мы должны защищать друг друга, мы всегда готовы вступиться, но иногда не слышим криков или не поспеваем вовремя, — добавила она.

Я отправилась с Факундой навестить Сусану; бедняжка лежала в общей палате, одна рука была в гипсе, подушки не было, потому что удары пришлись и на голову. Врач сказала, что самые тяжелые случаи в ее работе — жертвы семейного насилия, которые снова и снова попадают в отделение неотложной помощи.

— Однажды эти женщины исчезают навсегда. Их убивает муж, любовник, а то и отец.

— А как же полиция?

— Никак. Умывает руки.

— Бедняжку Сусану избил как раз полицейский.

— Ничего с ним не сделаешь, даже если он забьет ее до смерти. Скажет, что это была самооборона, — вздохнула доктор.

К тому времени я уже несколько лет работала в женских группах и, выискивая способы помочь, приобрела некоторую осмотрительность, а не бросалась сразу менять реальность, как поначалу. У женщин из группы имелся опыт, они могли предложить верное решение, моя роль сводилась к материальной поддержке, но от случая с Су-саной, внучкой Факунды и сестрой Этельвины, кровь вскипела у меня в жилах. Я отправилась в Сакраменто переговорить с судьей, коллегой моего брата Хосе Антонио на несколько лет моложе его.