Исабель Альенде – Виолетта (страница 22)

Я любила Фабиана, хотя, признаюсь, никогда не была в него влюблена, как не раз замечала мисс Тейлор. За пять лет нашей помолвки я изучила его вдоль и поперек, знала, за кого выхожу замуж, и понимала, что он не изменится, а вот он меня почти не знал, и к тому же с годами я сильно изменилась. Мне наскучили его доброта и предсказуемость, его одержимость племенными быками и беременными коронами, его безразличие ко всему, что не касалось его лично, консервативность, устаревшие принципы, высокомерие чистокровного арийца, раздутое нацистской пропагандой, которая доходила даже сюда, на другой конец света. Впрочем, не могу упрекнуть его за этот снобизм, мы ведь и сами считали, что иммигранты из Европы лучше нас.

Видишь ли, Камило, у нас очень расистская страна; сам знаешь, как мы относились к индейцам. Один мой родственник, который в середине девятнадцатого века был депутатом парламента, предлагал подчинить индейцев силой или перебить, как это сделали в Соединенных Штатах, потому что индейцы — я привожу его точные слова — были «необузданными, злобными врагами цивилизации, погрязли в пороках, праздности, пьянстве, лжи, предательстве и прочих мерзостях, присущих дикарям». Это мнение было настолько распространенным, что правительство приглашало европейцев, особенно немцев, швейцарцев и французов, колонизировать юг и улучшать расу. Иммигрантов из Африки или Азии у нас не было, потому что консулам приказали их не пускать; евреи и арабы тоже не считались желанными гостями, хотя все равно прибывали. Полагаю, иностранные поселенцы, которые презирали индейцев, были невысокого мнения и о метисах.

— Ты не метиска, Виолета, все наши предки — испанцы или португальцы, в нашей семье нет ни капли индейской крови, — заявила тетушка Пилар, когда мы заговорили на эту тему.

Словом, меня одолевали те же мысли, что и до замужества, зато Фабиан ни на минуту не усомнился в наших отношениях и не замечал, как я отдаляюсь, — по его мнению, это было немыслимо: мы дали обет перед Богом и людьми любить и уважать друг друга до самой смерти. Это очень большой срок, Камило. Если бы я знала, как долго тянется жизнь, я бы изменила этот пункт брачного договора. Однажды я намекнула мужу на свое разочарование в браке, проявив обычную сдержанность, принятую между нами, но он не встревожился. Мне следовало быть прямолинейнее, чтобы он прислушался к моим словам. Он ответил, что молодым супругам часто бывает трудно, это нормально, со временем они учатся ладить друг с другом, занимают свое место в обществе и создают крепкую семью. Так было всегда, это закон природы. Когда у нас появятся дети, я успокоюсь: «Материнство — главное предназначение женщины», — заметил Фабиан.

Но столкнулись мы и с еще одной, главной проблемой: детей у нас по-прежнему не было. Полагаю, такой специалист по размножению, как Фабиан, воспринимал бесплодие жены как личное оскорбление, хотя никогда бы мне в этом не признался. Лишь время от времени он с надеждой спрашивал, нет ли у нас новостей, и однажды мимоходом заметил, что искусственное оплодотворение людей известно еще со времен шумеров, а в 1462 году королева Жуана Португальская благодаря этому методу родила дочь. Я ответила, что не стоит относиться ко мне как к корове. Королева Жуана больше не возникала в наших разговорах.

Перспектива иметь детей меня пугала, я понимала, что их появление положит конец моей относительной свободе, тем не менее я не предохранялась, если не считать молитв падре Кироге; которые вряд ли подпадают под категорию противозачаточных средств. Каждый раз, обнаружив приход очередных месячных, я вздыхала с облегчением и оставляла святому пожертвования в одной из церквей Сакраменто, где висела ужасающая картина маслом, изображавшая его с лопатой в руке, окруженного сиротами.

Моему мужу нужна была женщина, столь же самоотверженная в любви, как и он сам, которая разделила бы все его начинания и образ жизни, поддерживала бы его и выражала восхищение, которого, по его мнению, он заслуживал, — а его угораздило влюбиться в меня. Я не могла дать ему ничего из этого списка, но, клянусь, упорно пыталась, потому что считала это своей обязанностью. Я полагала, что так долго и усердно притворяюсь, что в конечном итоге стану той идеальной женой, о которой мечтал мой супруг: лишенной каких-либо собственных устремлений, существующей ради мужа и детей. Единственным человеком, который не принимал эти социальные и божественные требования, была Тереса Ривас, открыто заявлявшая о своем ужасе перед браком, губительным для женщин.

Я так старательно прикидывалась заботливой женой, что мои невестки, четыре трудолюбивые жизнерадостные валькирии, ласково подтрунивали над тем, как я балую мужа, потакая любому его капризу не хуже гейши. Так казалось со стороны, особенно когда они были неподалеку. Я делала все возможное, чтобы Фабиан чувствовал себя любимым и ценимым, как советовали женские журналы; в конце концов, это было несложно — в моих чувствах он не копался, а я была убеждена, что если счастлив он, счастлива и я. Но под маской гейши назревал гнев.

Жизненный путь состоит из долгих утомительных переходов, по которым бредешь изо дня в день, и ничего особенного при этом не случается. Но память соткана из событии неожиданных, которые и задают направление пути. О них и стоит рассказывать. В такой долгой жизни, как моя, всегда есть несколько человек и множество незабываемых происшествий, и мне повезло, что память меня не подводит; в отличие от моего бедного, изуродованного тела, мозг остался нетронутым. Воспоминания — моя слабость, Камило, но я собираюсь пропустить те три с лишним года, пока была замужем за Фабианом, — они прошли в монастырском спокойствии, без каких-либо трагических или чудесных происшествий, о которых стоило бы тебе рассказать. Для Фабиана это были счастливые годы, поэтому он не мог понять, какая, черт возьми, муха меня укусила и почему однажды я от него ушла.

10

Во время войны Хулиан Браво был пилотом Королевских военно-воздушных сил Великобритании, одним из немногих латиноамериканцев, участвовавших в сражениях. За храбрость и самоубийственную готовность к воздушным битвам с немецкими самолетами его наградили орденом. Согласно легенде, которую рассказывали другие, хотя породил ее наверняка он сам, на своем «Спит-файре» он сбил более восьмидесяти самолетов противника. И вот однажды он свалился с неба прямо в мою жизнь, суровый, овеянный воинской славой, но даже если опустить романтическое прошлое, впечатление, которое он на меня произвел, было бы не менее сильным. Передо мной был настоящий герой романа.

Он опустился на озеро на своем гидроплане, с ним были пассажиры: двое членов королевской датской семьи и их сопровождающие, которые прибыли в страну с официальным визитом и решили порыбачить в здешних реках. Остановились они в отеле «Бавария», лучшем в наших краях, где их встретили без суеты, как обычных гостей. Эта продуманная простота, конек моей свекрови, произвела должное впечатление: благородные датчане продлили визит и остались с нами на неделю. Там, в отеле «Бавария», под проницательным взглядом свекрови и под приглушенное хихиканье невесток я встретила Хулиана.

Он сидел на перилах террасы, уперев ногу в пол, с сигаретой в одной руке и стаканом виски в другой, в брюках цвета хаки и белой рубашке с короткими рукавами, подчеркивавшей его атлетические руки и грудь. Он излучал нечто сексуальное и опасное, как крупное животное, и даже в нескольких метрах от него я отчетливо ощутила его сдержанную силу. Не могу описать это по-другому. Неотразимая мужественная энергия Хулиана, свойственная ему в молодости, оставалась с ним до самой смерти сорок с лишним лет спустя.

Не в силах пошевелиться, испытывая странную смесь безотчетного ужаса и напряженного ожидания, я смирилась с тем, что в этот момент жизнь моя навеки перевернулась. Должно быть, Хулиану передалось мое напряжение, потому что он повернулся в мою сторону с вопросительной полуулыбкой. Ему потребовались долгие секунды, чтобы опустить на пол другую ногу, поставить стакан на перила и шагнуть вперед в своей небрежной манере, делавшей его похожим на ковбоя из вестерна. Позже он признался, что чувствовал то же, что и я: уверенность в том, что всю свою жизнь мы ждали друг друга и наконец обрели.

Он остановился в двух шагах и осмотрел меня с головы до ног, как на аукционе. В своем неброском летнем белом платье я чувствовала себя голой.

— Мы ведь знакомы, не так ли? — спросил Хулиан.

Я кивнула, не в силах ответить.

— Пойдем со мной, — добавил он, раздавил окурок ногой и взял меня за руку.

Мы почти бегом спустились на пляж по тропинке, вьющейся меж садовыми террасами; я следовала за ним как под гипнозом, не выпуская его руки и не думая о том, что меня может увидеть муж и половина его семейства. Я не сопротивлялась, когда он опустился на песок, встал на колени, притянул меня к себе и поцеловал с неожиданной пугающей властностью.

— Мы полюбим друг друга, и никуда тут не денешься, — заверил он меня, и я снова кивнула.

Так началась страсть, которой суждено было разрушить мой брак и определить будущее. Хулиан Браво назначил мне свидание у себя в номере, и полчаса спустя мы, скинув средь бела дня одежду, со сладострастным отчаянием познавали друг друга, причем происходило все это в отеле моей свекрови, в нескольких метрах от мужа, который пил пиво с датчанами и рассказывал через переводчика о замечательной технике искусственного оплодотворения. А на втором этаже, в четырех деревянных стенах, благоухающих местным лесом, в лучах дневного света, едва приглушенных деревенской занавеской из грубого холста, на пуховой перине с льняными простынями, которые стелили в отеле, я в свои двадцать восемь лет познала все неописуемые оттенки наслаждения и принципиальную разницу между постылым мужем и романтичным любовником.