Исабель Альенде – Портрет в коричневых тонах (страница 52)

Опасные признаки сложившейся ситуации были очевидны любому зрячему человеку, но только не моей бабушке, ослеплённой опасением оставить меня в одиночестве, и не мне, сошедшей с ума от любви. Здравый смысл сохранял лишь дядя Фредерик, с самого начала утверждавший, что Диего Домингес совершенно не мой мужчина. Так как ему не нравился ни один претендент, кто осмеливался ко мне приближаться последние пару лет, нам только и оставалось, что не обращать внимания на этого человека и справедливо полагать, что причина подобной реакции кроется исключительно в отцовской ревности. «Сдаётся мне, что молодой человек несколько флегматичен», - объяснял он не единожды, на что моя бабушка неизменно парировала, говоря следующее: мол, никакое это не равнодушие, а всего лишь должное уважение, какое и следует иметь идеальному чилийскому дворянину.

Паулина дель Валье, совершая покупки, вошла в настоящий раж. В спешке и суете свёртки нераспаковаными попадали прямо в баулы и только потом, когда, уже находясь в Сантьяго, мы стали вынимать вещи, там оказалось по два экземпляра каждой, и причём половина приобретённого гардероба мне совершенно не подходила. Когда я узнала, что Диего Домингес должен был вернуться в Чили, то мы с ним договорились прибыть обратно на том же самом пароходе. Такой вариант предоставил нам ещё несколько недель, за которые, как мы то утверждали в один голос, мы перезнакомились друг с другом ещё лучше. У Фредерика Вильямса до неузнаваемости вытянулось лицо, и тот попытался было отговорить нас от подобных планов, но в мире не было ещё такой силы, способной противостоять сеньоре, особенно когда ей втемяшится что-либо в голову, которую и так не покидала навязчивая идея выдать замуж собственную внучку.

Я мало что помню о путешествии, большей частью его время прошло в туманных прогулках по палубе, за играми в мяч и картами, а также коктейлями и танцами. И всё подобное вместе, чередуясь, так и длилось вплоть до самого Буэнос-Айреса, где мы и расстались, потому что молодому человеку нужно было непременно купить несколько чистокровных быков и отвезти их на юг по шедшему вдоль Анд маршруту до своего земельного владения. У нас было крайне мало возможностей остаться наедине либо же побеседовать без свидетелей. И, тем не менее, я запомнила самое главное о его на данный момент двадцати трёх прожитых годах и о его семье, но вот насчёт предпочтений, убеждений и амбиций молодого человека практически ничего не удалось выяснить. Бабушка рассказала ему, что мой отец, Матиас Родригес де Санта Круз уже скончался, моя мать же была американкой, которую мы толком и не знали, ведь женщина умерла сразу же после моего рождения, что никак не противоречило правде. Диего никоим образом не выказывал любопытства, стремясь узнать как можно больше; также его не интересовало моё увлечение фотографией, и когда я объявила молодому человеку, что не намерена бросать любимое занятие, он сказал, что в этом нет ни малейшего неудобства. Более того, молодой человек тут же рассказал, что его сестра пишет акварельными красками, а невестка вышивает крестиком. За время продолжительного морского путешествия по водным просторам всем нам так и не удалось по-настоящему перезнакомиться, вместо чего мы оказались вконец сбитыми с толку да и вдобавок основательно запутались в прочной паутине, которой, хотя и с лучшими намерениями, окружила нас моя бабушка.

На океанском лайнере и преимущественно среди пассажиров первого класса мало что можно было сфотографировать, за исключением, пожалуй, дамских нарядов и цветочного убранства столовой. Поэтому я частенько спускалась на нижние палубы, чтобы сделать портреты остальных, в особенности же путешественников самого дешёвого класса, вынужденных тесниться в чреве нашего корабля. Там плыли рабочие и иммигранты, направляющиеся в Америку и желающие попытать счастье в этой стране. Здесь же можно было встретить русских, немцев, итальянцев, евреев и людей, едущих практически без денег, однако ж, с полными надежд сердцами. Мне показалось, что несмотря на неудобства и недостаток средств, все они проводили время куда лучше тех, кто плыл первым классом в обстановке несколько надменной, торжественной и скучной. Среди иммигрантов я заметила ненавязчивые товарищеские отношения – мужчины, как правило, играли в карты и домино, женщины же привычно объединялись группами, делясь между собой житейскими вещами. Их дети из подручных средств сооружали удочки и играли тайком. По вечерам пассажиры выбирались из своих кают, чтобы развлечься, играя на гитаре, аккордеоне, флейте и скрипках и устраивая на этом фоне весёлые празднества с песнями, плясками и пивом. Никто не обращал внимания на моё присутствие, люди не задавали никаких вопросов, и буквально за несколько дней, проведённых в их компании, я стала своей, что и дало возможность фотографировать пассажиров, как только мне заблагорассудится. На корабле я не могла разворачивать свои негативы, однако разбирала материал с особым тщанием, чтобы позже, в Сантьяго, было легче довести дело до конца. Как-то раз отправившись в очередную прогулку по нижней палубе, я, совершенно того не заметив, налетела в упор на человека, которого ожидала там обнаружить самым последним.

- Чингисхан! – воскликнула я, как только увидела мужчину.

- Полагаю, вы меня с кем-то спутали, сеньорита…

- Простите вы меня, доктор Радович, - умоляла я его, чувствуя себя полной идиоткой.

- А мы знакомы? – удивившись, спросил он.

- Вы меня не помните? Я внучка Паулины дель Валье.

- Аврора? Да ну, а я бы вас никогда и не узнал. Как же вы изменились!

Разумеется, изменилась. Полтора года назад он знал меня одетой во всё девчачье, теперь же взору открылась вполне сложившаяся женщина, с висящим на шее фотоаппаратом и надетым на палец обещанным кольцом. С этого путешествия и началась дружба, которая со временем сильно изменит мою жизнь. Доктор Иван Радович, пассажир второго класса, не мог подниматься без приглашения на палубу первого, тогда как у меня была возможность спускаться и его навещать, что я нередко и делала. Молодой человек рассказывал мне о своей работе с той же страстью, с которой я говорила ему о фотографии. Несмотря на то, что он видел, как я активно использую фотоаппарат, я не могла ничего ему показать из сделанного ранее, так как всё оно находилось в глубине баулов. Правда, я обещала это сделать, но лишь по прибытии в Сантьяго. Однако так не произошло, потому что спустя некоторое время мне просто стало стыдно приглашать его по столь незначительному поводу. Это показалось мне проявлением тщеславия, да мне и самой не хотелось отнимать время у человека, занятого спасением человеческих жизней. Узнав о присутствии доктора на борту, моя бабушка тотчас пригласила молодого человека на веранду нашего номера выпить чаю. «Здесь, с вами, я чувствую себя в безопасности даже в открытом море, доктор. Если вдруг в моём животе даст о себе знать очередной грейпфрут, вы тут же придёте и удалите его из меня при помощи кухонного ножа», - шутила бабушка. За время путешествия приглашения выпить чаю повторялись неоднократно, плавно оканчивающиеся игрой в карты. Иван Радович нам рассказывал, что уже завершил свою практику в клинике Хоббса и возвращается в Чили, чтобы работать в больнице.

- А почему бы вам не открыть частную клинику, доктор? – намекнула моя бабушка, которая была предана ему всей душой.

- Да просто нужных денег и связей, что требуются на это дело, у меня никогда не будет, сеньора дель Валье.

- Я лично намерена его финансировать, если вам угодно.

- Никоим образом я не могу допустить, чтобы…

- Я бы всё равно так поступила и вовсе не ради вас, а потому что подобное заведение ещё и хорошее вложение средств, доктор Радович, - прервала его моя бабушка. – В нашем мире болеют все и каждый, отчего медицина становится неплохим бизнесом.

- Полагаю, что медицина всё-таки не бизнес, а всего лишь способ поправить здоровье, сеньора. Как врач, я только должен исполнять свои обязанности и надеюсь, что когда-нибудь быть здоровым станет вполне доступно каждому чилийцу.

- Вы – социалист? – спросила моя бабушка, невольно состроив гримасу отвращения, потому что после «предательства» сеньориты Матильды Пинеда она утратила всякую надежду на этот самый социализм.

- Я врач, сеньора дель Валье. Лечить людей, вот, пожалуй, и всё, что мне интересно.

Мы вернулись в Чили под конец декабря 1898 года и оказались в стране, полностью охваченной моральным кризисом. Никто, начиная с богатых землевладельцев и вплоть до школьных учителей или же добывающих селитру рабочих, не был доволен своей участью либо же политикой правительства. Чилийцы казались людьми, смирившимися как с отрицательными сторонами своего характера - пьянством, праздностью и воровством, так и с общественным злом, заключающимся в обременительной бюрократии, безработице, неэффективности правосудия и нищете. Это противостояло наглому хвастовству богачей и вызывало в людях всё возрастающую, хотя и скрытую ярость, распространяющуюся с севера на юг. Мы запомнили Сантьяго невыносимо грязным, с большим количеством жалких людей, заражённых тараканами жилых домов и мёртвых детей, ещё даже не начавших ходить. Вместе с тем пресса уверяла, будто бы показатель смертности в столице был таким же, как и в Калькутте. Наш дом на улице Армии Освободителей находился под ответственностью пары дальних тётушек-бедолаг, составлявших многочисленную родню, которая, как правило, есть у любой чилийской семьи, и кое-какой прислуги. Уже более двух лет тётушки заправляли хозяйством в здешних владениях, отчего те приняли нас без особого энтузиазма, сопровождаемые Карамело, ставшим столь старым, что пёс больше меня не узнавал. На месте сада теперь была лишь покрытая сорной травой территория, мавританские фонтаны стояли сухими, в гостиных пахло могилой, кухни же напоминали собой свинарник, а под кроватями лежали мышиные экскременты. И всё же ничто из этого не сбило с толку Паулину дель Валье, которая приехала сюда с намерением отпраздновать свадьбу века, и не думала допускать, чтобы какие-то факторы – то ли возраст, то ли стоявшая в Сантьяго жара, то ли мой нелюдимый характер – помешали предстоящему событию. В её распоряжении были все летние месяцы, когда многие отправлялись на побережье либо в деревню, и за которые она планировала обновить дом. Ведь осенью начиналась интенсивная общественная жизнь, и нужно было приготовиться к моему замужеству в сентябре, самом начале весны, «этом месяце праздников родной страны и невест», что должно было случиться ровно через год после моей первой встречи с Диего. Фредерик Вильямс своевременно нанял отряд каменщиков, столяров, садовников и прислуги, которые все вместе взялись за задание несколько подновить пришедшее в упадок хозяйство, придав дому в Чили привычный вид, однако ж, без особой спешки. Незаметно подошло и лето, пыльное и знойное, с характерным запахом персиков и криками продавцов-разносчиков, оповещавших людей об усладах сезона. Все, кто могли себе это позволить, отдыхали либо в деревне, либо на пляже, отчего город казался вымершим.