Исабель Альенде – Дочь фортуны (страница 62)
И все-таки жизнь в Калифорнии была отмечена не только злодействами: города росли, появлялись новые поселки, прибывали семьи, издавались новые газеты, создавались театральные труппы и оркестры, строились банки, школы и церкви, калифорнийцы прокладывали новые дороги и налаживали связь между городами. Начали ходить дилижансы, почта доставлялась регулярно. Женщин становилось все больше, общественная жизнь основывалась на порядке и нравственности, ушла в прошлое мораль одиноких мужчин и проституток – теперь калифорнийцы стремились уважать законы и тянулись к цивилизованности, о которой все позабыли в лихорадочной погоне за легким золотом. Поселку присвоили благозвучное имя, прошла торжественная церемония с оркестром и парадом, ради которой Громила Джо впервые оделась как женщина; сопровождала ее вся труппа. Недавно приехавшие в поселок жены недовольно кривились при виде «этих размалеванных», однако, поскольку Джо и ее девочки во время эпидемии спасали жизни старателям, теперь на их профессию закрывали глаза. А вот второму борделю женщины объявили настоящую войну; впрочем, это было бессмысленно, потому что на каждую женщину в поселке до сих пор приходилось по девять мужчин. В конце года Джеймс Мортон дождался прибытия пяти квакерских семей: они проделали долгий путь в Калифорнию в фургонах, запряженных волами, не ради золота – их влекла безбрежность этой девственной земли.
А Элиза окончательно сбилась со следа. Хоакин Андьета затерялся в хаосе последних событий, зато на его месте начинал проявляться образ бандита с такой же внешностью и схожим именем, но девушка никак не могла сопоставить этот образ с тем благородным юношей, в которого она была влюблена. Автор пылких писем, ее единственного сокровища, никак не мог быть злодеем, которому приписывают самые жестокие преступления. Герой ее сердца никогда не стал бы водиться с безжалостным Трехпалым Джеком, твердила себе Элиза, однако ее уверенность таяла по ночам, когда Хоакин являлся ей под тысячью разных масок, оставляя противоречивые послания. Элиза просыпалась дрожа, за ней гнались изменчивые призраки из кошмаров. Девушка больше не могла по своему желанию входить и выходить из снов, как учила ее в детстве няня Фресия, не могла разгадывать символы и видения: они перекатывались в голове с грохотом камней, подхваченных рекой. Элиза безостановочно строчила в своем дневнике, надеясь таким образом придать видениям какой-нибудь смысл. Она перечитывала каждую букву в любовных письмах, искала знаки-подсказки, но в результате запутывалась еще больше. Письма Хоакина оставались единственным доказательством его существования, Элиза цеплялась за них, чтобы окончательно не сойти с ума. Cоблазн погрузиться в апатию, чтобы избежать мучений, связанных с продолжением поиска, был почти непреодолим. Элиза уже ни в чем не была уверена: ни в объятиях на полу гардеробной, ни в долгих месяцах, проведенных в корабельном трюме, ни в ребенке, который вышел из нее вместе с кровью.
Труппа Громилы Джо испытывала серьезнейшие финансовые затруднения: замужество Эстер одним махом лишило их четверти доходов, а недели, в течение которых они не работали из-за карантина, едва не лишили Громилу ее домика, но мысль о том, что ее голубкам придется работать на конкурентов, придавала Джо сил, чтобы продолжать борьбу с превратностями судьбы. Ее девочки прошли через ад, и Джо не могла столкнуть их обратно в прежнюю жизнь, потому что, совершенно того не желая, она к ним привязалась. Голландка всегда считала себя роковой ошибкой Бога, мужчиной, насильно заключенным в женское тело, и потому никак не могла понять, откуда у нее неожиданно и не к месту появился материнский инстинкт. Женщина ревниво заботилась о Томе-без-Племени, но предпочитала уточнять, что она приглядывает за ним «как старый сержант». Никаких поблажек – это не в ее характере, да и к тому же мальчишке нужно вырасти таким же сильным, как и его предки, а сюсюканье только разжижает храбрость, пеняла Громила Элизе, когда замечала, что Том-без-Племени сидит у Чиленито на коленях и слушает чилийские сказки. Внезапно возникшая нежность к голубкам серьезно мешала Громиле, да к тому же и сами девушки что-то стали подмечать и называли ее «матушка». Это слово бесило Джо, она запретила его произносить, но ее не слушались.
– У нас, черт меня дери, коммерческие отношения. Чего тут непонятного: пока они работают, у них будет доход, кров, пища и защита, но в тот самый день, когда они заболеют, потеряют хватку или у них проступят седина и морщины, – прости-прощай! Заменить их – дело нехитрое, бабенки всегда найдутся, – ворчала голландка.
А потом неожиданно ее снова начинало донимать это приторное чувство, которое не может себе позволить ни одна держательница борделя в здравом рассудке.
– Тебе эта мука за то, что ты добрая, – подтрунивал Бабалу Плохой.
Именно так все и было: пока Джо тратила драгоценное время на лечение больных, которых и по имени не знала, вторая мадам не позволяла зараженным даже близко подходить к своему борделю. Громила беднела день ото дня, а ее соперница вошла в тело, осветлила волосы, завела русского любовника на десять лет моложе себя, мускулистого и с бриллиантом, вставленным в зуб, расширила свое предприятие, и теперь по выходным старатели выстраивались в очередь у ее дверей с деньгами в одной руке и шляпой в другой, потому что ни одна женщина, как бы низко она ни пала, не будет иметь дела с мужчиной в шляпе. Определенно, это ремесло лишено будущего, все чаще думала голландка. Закон их не защищает, Господь о них позабыл, а впереди маячат только старость, бедность и одиночество. Громиле пришла в голову мысль заняться стиркой белья и выпечкой булочек, сохранив за собой игорные столы и продажу гадких книжонок, но девочки не хотели зарабатывать на жизнь такими грубыми и неприбыльными ремеслами.
– Дерьмовое это занятие, девочки. Выходите замуж или становитесь училками, делайте хоть что-то со своей жизнью и отвяжитесь уже от меня! – печально вздыхала Джо.
Бабалу Плохой тоже устал от работы сутенера и охранника. Оседлая жизнь нагоняла на него скуку, а Громила переменилась настолько, что в их совместной работе оставалось мало смысла. Если она подрастеряла свой профессиональный кураж, на что же рассчитывать ему? В минуты отчаяния гигант делился своими опасениями с Чиленито, и они развлекались, строя фантастические планы грядущей вольной жизни: вот они устроят бродячее представление, купят медведя, обучат его боксу и станут ездить из поселка в поселок, предлагая смельчакам побиться со зверем на кулачках. Бабалу был охоч до приключений, а Элиза видела в этом предприятии хорошую возможность для путешествия вместе с надежным товарищем в поисках Хоакина Андьеты. Теперь в доме Громилы у Элизы, помимо стряпни и игры на фортепиано, занятий было немного, безделье и ее вгоняло в тоску. Девушка хотела снова ощутить свободу среди бесконечных дорог, но привязалась к людям из труппы, а мысль о расставании с Томом-без-Племени разрывала ей сердце. Мальчик уже научился бегло читать и добросовестно занимался чистописанием, потому что Элиза убедила его, что он должен выучиться на адвоката и защищать права индейцев, а не мстить за погибших, стреляя направо и налево, как настаивала Джо.
– Так из тебя выйдет куда более могучий воин, и гринго будут тебя бояться, – объясняла Элиза.
Том-без-Племени до сих пор не смеялся, но уже два раза, когда он садился рядом, чтобы Элиза почесала ему голову, на лице хмурого индейца проступала тень улыбки.
Тао Цянь вошел в дом Громилы Джо в три часа пополудни в среду, в декабре. Дверь открыл Том-без-Племени – он провел незнакомца в никем не занятую гостиную и пошел звать голубок. Вскоре на кухню, где Элиза месила тесто, впорхнула прекрасная мексиканочка: она известила, что какой-то китаец спрашивает Элиаса Андьету, но Элиза была настолько поглощена своей работой и воспоминаниями о недавних снах (где на лотерейных столах лежали вырванные глаза), что пропустила новость мимо ушей.
– Я говорю, тебя там китаец дожидается, – повторила мексиканка, и тогда сердце Элизы, как мул, пнуло ее копытом в грудь.
– Тао! – С этим криком она выбежала из кухни.
Но, ворвавшись в гостиную, Элиза увидела совсем другого человека, в котором не сразу узнала своего друга. Косичка исчезла, волосы были коротко острижены, покрыты лаком и зачесаны назад, на носу сидели круглые очки в металлической оправе; одет Тао Цянь был в темный сюртук, жилет на трех пуговицах и зауженные панталоны. В одной руке китаец держал пальто и зонтик, в другой – черный цилиндр.
– О господи, Тао! Что с тобой случилось?
– В Америке следует одеваться по-американски, – улыбнулся Тао Цянь.
В Сан-Франциско он пережил нападение трех бандитов: прежде чем Тао Цянь успел выхватить нож, его оглушили ударом по голове – нападавшие желали поизмываться над «китаезой». Он пришел в себя в грязном переулке, весь перепачканный нечистотами, его косу отрезали и замотали вокруг шеи. После этого случая Тао Цянь принял решение стричься коротко и одеваться как