Двигаясь по следам Хоакина Мурьеты, Фримонт попадал в обустроенные поселки со школой, библиотекой, церковью и кладбищем; другие не были отмечены иными признаками цивилизации, помимо борделя и тюрьмы. Салуны имелись в каждом поселке – это были центры общественной жизни. Именно туда Джейкоб Фримонт отправлялся наводить справки, и так, понемногу, из редких крупиц правды и большого количества лжи, у журналиста складывалась история жизни – или легенда – Хоакина Мурьеты. В салунах его описывали как распроклятого испанца, одетого в кожу и черный бархат, с большими шпорами и кинжалом на поясе, верхом на самом ретивом скакуне, какие только есть на свете. Рассказывали, как Мурьета беспрепятственно входит в зал под звон серебряных шпор и с компанией головорезов за спиной, выкладывает на стойку серебряные доллары и заказывает выпивку на всех. Никто не осмеливается отказаться от угощения, даже записные храбрецы молча пьют под пылающим взглядом злодея. А вот судя по рассказам полицейских, в этом типе не было никакой элегантности: просто заурядный убийца, которому удается ускользнуть от правосудия, потому что его покрывают черненькие. Чилийцы считали Мурьету одним из своих, утверждали, что он родился в местечке под названием Кильота, рассказывали о его безусловной верности друзьям и о том, что Мурьета никогда не забывает благодарить за добро, вот почему помогать ему – это полезная тактика; мексиканцы же клялись, что Мурьета родом из штата Сонора, из почтенного старинного семейства, и в юности получил хорошее воспитание, а в душегуба превратился из мести. Шулеры почитали Мурьету великим мастером метать банк, но остерегались иметь с ним дело, потому что он обладал редкостной удачей в картах и лихим ножом, который молниеносно появлялся у него в руке, стоило лишь показаться малейшему поводу. Белые проститутки умирали от любопытства, ибо ходили слухи, что этот красивый щедрый удалец наделен неутомимым членом жеребца, но латиноамериканки ничего такого не ждали: Хоакин Мурьета расплачивался с ними по-царски, однако никогда не пользовался их услугами – он, как утверждалось, хранит верность своей невесте. Говорили, что Хоакин Мурьета среднего роста, черноволос, глаза сверкают как угли, сообщники его боготворят, он несгибаем перед лицом опасности, беспощаден с врагами и благороден с женщинами. Другие нашептывали, что Мурьета выглядит как прирожденный преступник, а лицо его пересекает страшный шрам; на доброго малого, рыцаря и франта, он ничуть не похож. Джейкоб Фримонт отбирал услышанные мнения таким образом, чтобы они лучше подходили к образу разбойника, и в своих очерках всегда оставлял место двоякому прочтению, как будто оставляя себе возможность отвертеться, если ему однажды доведется встретиться со своим героем лицом к лицу. Репортер потратил на разъезды четыре летних месяца, так нигде и не встретил Мурьету, зато создал его фантастическую и героическую биографию на основе самых разных свидетельств. Фримонт не желал признавать поражение и поэтому выдумал несколько кратких встреч ночной порой, в горных пещерах и на лесных полянах. Кто мог бы поймать его на лжи? Люди в масках куда-то возили его верхом, с завязанными глазами, так что узнать их было невозможно, но они говорили по-испански, сообщал Фримонт. То же пламенное красноречие, с которым он несколько лет назад живописал патагонских индейцев с Огненной Земли, где сам никогда не бывал, теперь послужило ему, чтобы вытащить из рукава воображаемого бандита. Постепенно Фримонт влюблялся в своего персонажа и сам себя убедил, что они знакомы, что тайные встречи в пещерах имели место на самом деле и что разбойник лично поручил журналисту описывать его подвиги, поскольку считал себя мстителем и защитником всех угнетенных латиноамериканцев и кто-то должен был взять на себя труд предоставить ему и его делу место на страницах зарождающейся истории Калифорнии. На журналистику все это не тянуло, но в литературном плане материала вполне хватало на роман, который Джейкоб Фримонт собирался написать за зиму.
Приехав в Сан-Франциско за год до этих событий, Тао Цянь несколько месяцев налаживал связи, необходимые для занятий ремеслом чжунъи. Сбережения у него были, но Тао Цянь намеревался в кратчайшее время утроить свой капитал. Китайская община в Сакраменто насчитывала семьсот мужчин и то ли девять, то ли десять проституток, а в Сан-Франциско проживали тысячи потенциальных клиентов. К тому же Тихий океан бороздило такое количество судов, что некоторые джентльмены отправляли стирать свои рубашки на Гавайи или в Китай, потому что в городе не было водопровода, и это позволяло чжунъи без проблем заказывать свои травы и лекарства в Кантоне. В Сан-Франциско Тао Цяню не было так одиноко, как в Сакраменто: здесь практиковали несколько китайских врачей, с которыми приезжий собирался обмениваться пациентами и опытом. Тао Цянь не хотел открывать собственную консультацию – его целью была экономия, – но он мог бы работать в партнерстве с другим чжунъи, давно обосновавшимся в городе. Заселившись в гостиницу, Тао Цянь отправился побродить по кварталу, который разросся во все стороны, точно осьминог. Теперь это был город в городе с прочными домами, гостиницами, ресторанами, прачечными, опиумными курильнями, борделями, рынками и фабриками. Там, где прежде торговали только безделушками, теперь выросли магазины с восточными древностями, фарфором, эмалями, драгоценными камнями, шелком и слоновой костью. На эти улицы стекались самые богатые коммерсанты – не только китайцы, но и американцы, покупавшие здешние сокровища, чтобы перепродать в других городах. Товары были выставлены в живописном беспорядке, но лучшие вещи, достойные знатоков и коллекционеров, не лежали на виду – их демонстрировали в задних комнатах только серьезным клиентам. В некоторых домах, в тайных притонах, предоставлялась возможность для встреч самым рисковым игрокам. За этими подпольными столами, вдали от любопытных глаз и надзора властей, играли на невероятные суммы, заключали сомнительные сделки и делили власть. Американское правительство не вмешивалось в дела китайцев, живших в своем собственном мире, со своим языком, своими обычаями, по своим древнейшим законам. На «поднебесных» везде смотрели свысока, гринго считали их самыми отвратительными из всех нежелательных иностранцев, наводнявших Калифорнию, и не прощали китайцам успеха и процветания. Их эксплуатировали как могли, грабили, на них нападали на улицах, сжигали их лавочки и дома, безнаказанно убивали, однако китайцев ничто не устрашало. В городе действовало пять тонгов, деливших между собой все население; каждый вновь прибывший китаец вступал в одно из этих братств, что было единственным способом защитить себя, получить работу и гарантию, что после смерти тело переправят в Китай. Тао Цянь, который всегда держался подальше от тонгов, теперь был вынужден вступить в один из них: он выбрал самый многочисленный, куда входило большинство кантонцев. Вскоре новичка познакомили с другими чжунъи и объяснили правила игры. Прежде всего – молчание и верность: то, что происходит в квартале, остается в пределах квартала. Никаких обращений в полицию, даже если дело касается жизни и смерти; все конфликты разрешаются внутри общины, для этого и существуют тонги. Общий враг – это всегда фаньгуй. Тао Цянь вновь оказался пленником обычаев, иерархий и ограничений, которые сопровождали его в Китае. Уже через два дня всякий знал имя нового чжунъи, и пациентов к нему приходило больше, чем он мог принять. Поэтому Тао Цянь решил не искать компаньона – он мог открыть собственную консультацию и заработать деньги даже быстрее, чем рассчитывал поначалу. Он снял две комнаты над китайской харчевней – одну для житья, другую для работы, – повесил в окне вывеску и нанял молодого помощника, чтобы тот кричал об услугах врача на улицах и встречал пациентов. Тао Цянь впервые применил систему доктора Эбенизера Хоббса, чтобы упорядочить информацию о многочисленных приемах. До сих пор чжунъи полагался на собственную память и интуицию, однако теперь, учитывая возросшее число клиентов, завел архив и записывал, как проходит излечение каждого больного.
Однажды вечером в начале осени помощник принес Тао Цяню записанный на бумаге адрес и предписание явиться как можно скорее. Врач закончил принимать дневных больных и отправился по указанному адресу. Двухэтажное деревянное здание, украшенное драконами и бумажными фонарями, стояло в самом центре квартала. Тао Цянь с первого взгляда определил, что это бордель. По обе стороны от двери помещались зарешеченные окошки, из них высовывались детские личики, и проститутки по-кантонски зазывали:
– Заходите-заходите, делайте что захотите с девчонкой-китаянкой редкой красоты. – А на кошмарном английском, стараясь ради белых клиентов и моряков всех мастей, девушки повторяли: – Два за посмотреть, четыре за потрогать, шесть за все-превсе.
Одновременно они демонстрировали щуплые груди и соблазняли прохожих непристойными жестами, которые в исполнении девочек смотрелись как трагическая пантомима. Тао Цянь видел этих несчастных много раз, он каждый день проходил по этой улице, и его каждый день преследовало мяуканье этих sing-song girls — оно напоминало ему о сестре. «Что с нею сталось? Теперь ей, наверное, года двадцать три – в том невозможном случае, если она до сих пор жива», – размышлял Тао Цянь. Самые бедные из беднейших проституток начинали очень рано и редко достигали восемнадцати лет; к двадцати, если они имели несчастье остаться в живых, они уже старухи. Воспоминание о потерянной сестре не позволяло Тао Цяню ходить в китайские заведения; если парня одолевало желание, он искал женщин другой расы. Дверь в бордель открыла мрачная старуха с волосами, крашенными в черный цвет, с бровями, нарисованными двумя росчерками угля; старуха поздоровалась по-кантонски. Выяснив, что посетитель принадлежит к тому же тонгу, она провела его внутрь. Вдоль зловонного коридора тянулись клетушки с девочками – некоторые были прикованы к кроватям за щиколотки. В полумраке коридора Тао Цянь заметил двух мужчин: они выходили от проституток, на ходу подтягивая штаны. Женщина вела Тао Цяня по лабиринту коридоров и лестниц, они прошагали, наверно, целый квартал, а потом спустились в темноте по истертым ступеням. Старуха сделала доктору знак обождать, и на неопределенное время, показавшееся ему вечностью, Тао Цянь остался один в этой черной норе, слушая приглушенный шум близкой улицы. Раздался слабый писк, что-то скользнуло по его ноге, Тао Цянь пнул не глядя и, кажется, попал по мелкому животному, вроде крысы. Старуха вернулась со свечой и снова повела его по извилистым коридорам до запертой на замок двери. Женщина вытащила из кармана ключ, с нажимом провернула и открыла дверь. Подняв свечу, она осветила комнату без окон, единственной мебелью в которой была деревянная койка высотой примерно в фут. В лицо вошедшим ударила волна зловония, и, чтобы войти, им пришлось прикрыть нос и рот. На койке сжалось в комок маленькое тело, рядом стояла пустая миска и потухшая масляная лампа.
