Исабель Альенде – Дочь фортуны (страница 58)

– Это был я, Бабалу Плохой. Ты чем-то недоволен?

Как только прошла горячка, Джеку захотелось попользовать голубок, потешиться в свое удовольствие, но девушки его решительно отвергли: они не собирались ничего давать даром, а карманы Джека были пусты – девушки же сами его и раздевали, чтобы уложить в лохань в ту ночь, когда он явился весь заледенелый. Громила Джо взяла на себя труд объяснить: если бы ему не отрубили пальцы, Джек лишился бы либо руки, либо жизни, посему ему бы стоило благодарить небеса за то, что он попал под эту крышу. Элиза не позволяла Тому-без-Племени приближаться к этому дядьке, а сама подходила, только чтобы передать еду или сменить повязку: запах злодейства был для нее вполне реален и внушал отвращение. Бабалу тоже терпеть не мог Джека и, пока тот еще жил в бараке, вообще с ним не разговаривал. Гигант относился к голубкам как к сестрам и впадал в ярость, когда Джек заводил с ними свои грязные разговорчики. Самому Бабалу даже в случае крайней нужды не пришло бы в голову воспользоваться профессиональными услугами своих подруг – для него это было как кровосмешение, а если естество начинало его донимать, он ходил в дома конкурентов и предупредил Чиленито, чтобы и тот поступал так же в том маловероятном случае, если вдруг исцелится от своих девчачьих манер.

Однажды, подавая Джеку тарелку супа, Элиза наконец-то решилась спросить о Хоакине Андьете.

– Мурьета? – недоверчиво переспросил мексиканец.

– Андьета.

– Не знаю такого.

– А может быть, это и был Мурьета?

– Что тебе от него надо?

– Это мой брат. Я приехал из Чили, чтобы его отыскать.

– Какой из себя твой брат?

– Не слишком высокий, темноволосый и черноглазый, кожа белая, как у меня, но мы не слишком похожи. Он худощавый, мускулистый, отважный и пылкий. Когда он говорит, все замолкают.

– Похоже на Хоакина Мурьету, только он не чилиец, а мексиканец.

– Вы уверены?

– Я вообще ни в чем не уверен, но, если встречу Мурьету, передам, что ты его ищешь.

На следующую ночь Джек ушел, и больше о нем ничего не слыхали, но еще две недели спустя у двери барака нашли двухфунтовый мешок из-под кофе. Чуть позже, открыв мешок, чтобы приготовить завтрак, Элиза увидела, что внутри не кофе, а золотой песок. Громила Джо посчитала, что это мог быть дар любого из больных старателей, которых они поставили на ноги, но Элизе сердце подсказывало, что таким образом с ними расплатился Джек. Этот человек не собирался быть в долгу ни перед кем. В воскресенье они узнали, что шериф собирает отряд для поисков убийцы старателя: беднягу нашли в хижине, где он зимовал в одиночку, – в груди зияло девять ножевых ран, глаза вырваны. Золото исчезло бесследно, а из-за жестокости преступления в первую очередь заподозрили индейцев. Громила Джо решила не впутываться в это дело, зарыла два фунта золота под дубом и решительно велела всем держать рот на замке и даже в шутку не упоминать о мексиканце с отрезанными пальцами и о мешке из-под кофе. В течение двух следующих месяцев люди шерифа убили с полдюжины индейцев и позабыли о смерти старателя: у них нашлись более насущные дела, а когда вождь племени сам пришел в поселок за объяснениями, его тоже прикончили. Индейцы, китайцы, негры и мулаты не могли выступать в суде против белого человека. Только Джеймс Мортон и трое других квакеров осмелились противостоять толпе, затеявшей суд Линча. Безоружные квакеры своими телами окружили приговоренного и возглашали библейские цитаты, запрещающие убивать ближнего, но толпа растолкала их и прорвалась к вождю.

Никто не узнал о дне рождения Элизы, поэтому никакого праздника не было, но тот вечер 15 марта все равно запомнился и ей, и всем остальным. Клиенты вернулись в барак, девушки были все время заняты, Чиленито задорно колотил по фортепиано, а Джо вела многообещающие подсчеты. В конце концов, зима прошла не так уж и скверно, пик эпидемии миновал, на тюфяках не осталось больных. В тот вечер у них засиделась дюжина старателей, усердно занятых выпивкой, а снаружи ветер обрывал ветки с сосен. Ад разразился около одиннадцати. Никто потом не мог объяснить, как возник пожар; Джо подозревала мадам из конкурирующего борделя. Деревянные стенки вспыхнули, как петарды, огонь тотчас же перекинулся на занавески, шелковые шали и балдахины на кроватях. Все выбежали из дома невредимые, даже успели накинуть на плечи одеяла, а Элиза на бегу подхватила жестянку с драгоценными письмами Хоакина Андьеты. Барак стремительно заволокло пламенем и дымом, меньше чем через десять минут он пылал как факел, а полуодетые женщины и их нетрезвые кавалеры взирали на происходящее, бессильные что-либо предпринять. И тогда Элиза пересчитала взглядом всех своих и с ужасом обнаружила, что не хватает Тома-без-Племени. Мальчик уснул на их общей койке. Элиза сама не помнила, как сорвала одеяло с плеч Эстер, как прикрыла им голову, как рванулась к пылающей двери в барак, а вслед за ней побежал и истошно вопящий Бабалу – великан не понял, отчего Чиленито бросился в огонь, и пытался его остановить. Элиза застала индейца стоящим посреди густого дыма, с вытаращенными глазами, но при этом совершенно неподвижного. Элиза накинула одеяло мальчику на голову и попробовала подхватить на руки, но тот был слишком тяжел, и на Элизу напал приступ кашля. Девушка рухнула на колени, она толкала Тома наружу, но мальчишка не двигался с места, и оба они так бы и превратились в пепел, если бы не Бабалу: великан появился как раз вовремя, чтобы вскинуть обоих на плечи, точно мешки, и выскочить из горящего дома под ликующие крики тех, кто ждал снаружи.

– Проклятый дикарь! Что ты там забыл внутри?! – набросилась Джо на Тома, при этом целуя и обнимая мальчика, а заодно и осыпая оплеухами, чтобы тот продышался.

Благодаря тому, что барак стоял на отшибе, они не спалили половину поселка, как заявил позже шериф, имевший опыт в подобного рода делах, поскольку пожары случались слишком часто. Завидев всполохи, на помощь сбежалось с дюжину жителей под началом кузнеца, но было уже поздно: удалось спасти только коня Элизы, о котором в суматохе позабыли, и он все это время простоял на привязи в конюшне, полумертвый от ужаса. В ту ночь Громила Джо лишилась всего, чем владела, и впервые на глазах у всех дала слабину. Она наблюдала разрушение барака с мальчиком на руках, не в силах сдержать слез, а когда от дома остались лишь тлеющие угли, спрятала лицо на огромной груди Бабалу, у которого от жара истлели брови и ресницы. Четыре голубки, увидев слабость этой сильной женщины, которую они всегда считали несгибаемой, хором завыли – они стояли на улице, в нижних юбках, с растрепанными прическами и дрожащими от рыданий телесами.

Но механизмы взаимовыручки включились еще прежде, чем угасло пламя, и меньше чем за час для всех погорельцев нашлось пристанище в домах поселка, а один из старателей, спасенный Громилой от дизентерии, организовал сбор пожертвований. Чиленито, Бабалу и индейский мальчик (то есть мужская часть каравана) провели ночь в кузнице. Джеймс Мортон положил два тюфяка и толстые одеяла возле незатухающего горна и устроил гостям роскошный завтрак, с любовью приготовленный супругой проповедника, который по воскресеньям громогласно обличал бесстыдное служение пороку – так священник именовал деятельность борделей.

– Не время сейчас злобствовать, когда эти бедные христиане дрожат от холода, – объявила супруга его преподобия, явившись в кузницу с жарким из зайца, кувшином шоколада и коричным печеньем.

А еще эта женщина обошла поселок, собирая одежду для голубок, которые лишились всего гардероба, кроме нижнего белья, и местные дамы проявили щедрость, ведь им, избегавшим даже проходить рядом с заведением второй мадам, поневоле приходилось сталкиваться с Громилой Джо во время эпидемии, и Джо завоевала их уважение. Вот так вышло, что четыре профурсетки долгое время ходили как скромницы, прикрытые от лодыжек до шеи, – до тех пор, пока не нашли возможность снова раздобыть себе кричащие наряды. В ночь пожара жена священника хотела отвести Тома к себе домой, но мальчишка вцепился в шею Бабалу, и оторвать его от великана было не в человеческих силах. Бабалу много часов пролежал без сна – под левой рукой у него пристроился Чиленито, под правой спал Том-без-Племени, и он чувствовал себя неловко под озадаченными взглядами кузнеца.

– Выкиньте эти мысли из головы, дружище, я не голубой, – негодующе фыркнул Бабалу, но не выпустил из объятий спящих друзей.

Поселковой складчины и мешка из-под кофе, закопанного под дубом, хватило, чтобы погорельцы разместились в таком удобном и благопристойном доме, что Громила Джо задумалась, не покончить ли с бродячей жизнью, не остаться ли здесь насовсем. В то время как другие городки исчезали, когда старатели перебирались на новые места, этот поселок рос и упрочивал свое положение; жители даже собирались переменить его название на более благозвучное. Когда пройдет зима, в предгорья нахлынут новые золотоискатели, и вторая мадам уже подготовилась к их приему. В распоряжении Громилы оставалось всего три девушки, ведь было очевидно, что кузнец намерен отобрать у нее Эстер, но она как-нибудь да выкрутится. Благодаря своему деятельному милосердию Джо обрела в поселке определенное положение и не собиралась его терять: впервые за свою бурную жизнь она чувствовала себя принятой обществом. Здесь Джо получала гораздо больше, чем среди голландцев в Пенсильвании, и в ее возрасте мысль пустить корни представлялась не такой уж вздорной. Узнав об этих планах, Элиза решила, что, если Хоакин Андьета – или Мурьета – не объявится и весной, для нее настанет пора проститься с друзьями и продолжить поиски.