Исабель Альенде – Дочь фортуны (страница 50)
На следующий день чилийцы отправили Андьету в магазин купить все, что необходимо для выживания на реке, а еще промывочный лоток – стало очевидно, что здешние приспосóбы гораздо эффективнее, чем их убогие поддоны. Единственная улица в поселке – если так можно было назвать это жалкое скопище домишек – представляла собой болото вперемежку с отбросами. Магазин, то есть лачуга из досок и нетесаных стволов, был центром жизни для этого сообщества одиноких мужчин. Здесь торговали всем понемножку, могли налить рюмку спиртного и нехитро накормить; по вечерам, когда старатели собирались пропустить стаканчик, скрипач услаждал слух нехитрыми мелодиями, и тогда некоторые из мужчин повязывали на пояс платок в знак того, что готовы исполнить женскую партию, а прочие по очереди приглашали их на танец. На много миль в округе не было ни единой женщины, но иногда здесь проезжал запряженный мулами фургон с проститутками. Девиц дожидались с нетерпением и платили не скупясь. Владельцем магазина оказался добродушный разговорчивый мормон, имевший трех жен в Юте, – он отпускал товары в кредит тем, кто соглашался принять его веру. Он был трезвенник и, продавая выпивку, читал нотации о вреде пьянства. На вопросы Элизы хозяин ответил, что знавал одного Хоакина с фамилией вроде как Андьета, но он давно уехал, а куда – это неизвестно. Хозяин запомнил того парня, потому что он участвовал в драке между американцами и испанцами, что-то они не поделили. Может быть, чилийцами? Возможно – хозяин только знал наверняка, что те ребята говорили по-испански, это могли быть и мексиканцы, ведь для него все
– И чем все кончилось?
– Участок остался за американцами, а этим пришлось уехать. Чем еще могло кончиться такое дело? Хоакин и еще один парень задержались у меня дня на два – на три. Я кинул вон там в углу одеяла и разрешил им валяться, пока они чуток не пришли в себя, ведь их здорово отделали. Неплохие были ребята. Я помню твоего братца, он черноволосый, с большими глазами, такой красавчик.
– Это он, – сказала Элиза, и сердце ее пустилось в галоп.
Часть третья (1850–1853)
Эльдорадо
Медведя тащили вчетвером, двое мужчин с каждой стороны тянули за толстые веревки посреди возбужденной толпы. Зверя проволокли к центру арены, приковали к столбу двадцатифутовой цепью, а потом еще пятнадцать минут развязывали; медведь был злой как черт и пытался оцарапать или укусить своих мучителей. Он был темно-бурого цвета, кривой на один глаз, весил более шестисот килограммов, хребтина была в проплешинах и шрамах прежних битв, но это был еще молодой боец. Изо рта с желтыми зубами клочьями свисала пена. Медведь поднялся на задние лапы и размахивал передними, силясь дотянуться до людей своими доисторическими когтями; он озирал толпу здоровым глазом и бешено рвался с цепи.
Городок возник несколько месяцев назад на пустом месте – он был построен бродягами и рассчитан на краткий срок. За неимением арены для боя быков, привычной для каждого мексиканского города в Калифорнии, здесь расчистили большое круглое пятно, огородили досками и добавили деревянные помосты для публики; это место использовали для укрощения лошадей и как загон для мулов. В тот ноябрьский вечер стальное небо грозило пролиться дождем, но было нехолодно, земля оставалась сухой. Сотни зрителей, собравшиеся за ограждением, встречали каждый рык медведя издевательским хором. Единственными женщинами были шесть молодых мексиканок в белых вышитых платьях и с неизменными тонкими сигарами в зубах – они привлекали не меньше внимания, чем медведь, мужчины и им кричали «оле-оле!», а бутылки с выпивкой и ставки в виде мешочков с золотом безостановочно переходили из рук в руки. Ставки принимали щеголи в городских костюмах, ярких жилетах, широких галстуках и цилиндрах, их легко было опознать среди скопища оборванных старателей. Три скрипача наигрывали любимые в народе мелодии, а когда дело дошло до «Сюзанны», гимна старателей, двое шутов – бородатые, но в женских нарядах – выскочили на арену и прошлись по кругу под сальные шуточки и аплодисменты, задирая юбки и демонстрируя волосатые ноги в панталонах с оборками. Публика наградила их щедрым дождем монет, бурной овацией и хохотом. Когда шуты убежали с арены, торжественный сигнал горна и барабанная дробь возвестили о начале схватки, а наэлектризованная толпа ответила ревом.
Стоя в самой гуще, Элиза наблюдала за зрелищем с восхищением и ужасом. Она поставила все свои невеликие сбережения, надеясь удвоить их за несколько минут. По третьему сигналу горна подняли деревянную дверцу и на арену с фырканьем вышел молодой бык, черный и блестящий. На секунду зачарованные трибуны затихли, а потом быка встретили многоголосым «оле!». Животное в растерянности остановилось: высоко поднятая голова с неподрезанными рогами, глаза внимательно изучают пространство, передние копыта бьют по земле, – а потом раздался рев медведя. Противник первым заметил приближение быка и быстро принялся рыть песок возле столба, вот он залез в эту яму и распластался как мог. Под завывание публики бык склонил голову, напружинил мускулы и рванулся вперед, вздымая тучи песка, ослепнув от ярости, тяжело дыша, пуская пар из ноздрей и слюну изо рта. Медведь ждал его в укрытии. Удар рогом пришелся в хребет, на толстой коже открылась кровавая борозда, но медведь не сдвинулся с места ни на дюйм. После первой неудачи бык обежал арену по кругу, толпа распаляла его бранью, и вот он снова бросился в атаку, стараясь поднять медведя на рога, но тот вжался в песок и молча принял новые удары на хребет, а потом, улучив момент, ловко махнул лапой и острыми когтями распорол быку нос. Хлынула кровь, бык обезумел от боли и уже ничего не видел, он наносил удары рогами вслепую, раз за разом терзая медвежью тушу и безуспешно пытаясь выкурить противника из ямы. А потом медведь неожиданно встал в полный рост, поймал быка за шею, сомкнул ужасные объятья и укусил за загривок. В течение долгих минут животные вдвоем танцевали по кругу, насколько хватало цепи, кровь заливала песок, а зрители на трибунах ревели и улюлюкали. Наконец быку удалось высвободиться, он, качаясь на ослабевших ногах, отошел на несколько шагов, блестящий обсидиан его шкуры все больше краснел, а потом колени подогнулись, и бык рухнул навзничь. И тогда неистовый гул трибун возвестил о победе медведя. В круг въехали два всадника, побежденному выстрелили из ружья в глаз, связали задние ноги и выволокли с арены. Элиза с отвращением проталкивалась сквозь толпу. Она потеряла свои последние сорок долларов.
За лето и осень 1849 года Элиза проехала с юга на север по Материнской жиле, от Марипосы до Даунивилла, а потом обратно, двигаясь по все более размытому следу Хоакина Андьеты: по обрывистым холмам, от речных долин до предгорий Сьерра-Невады. Вначале, когда она спрашивала о Хоакине Андьете, мало кто вспоминал человека с таким именем, но к концу года его фигура стала приобретать зримые очертания, и это придавало девушке силы для дальнейших поисков. По Калифорнии уже пронеслась молва, что Хоакина ищет его брат Элиас, и в течение последних месяцев эхо порой возвращало Элизе ее собственный голос. Уже не раз бывало так, что, когда Элиза спрашивала о Хоакине Андьете и еще не успевала назвать себя, в ней сразу же признавали младшего брата Хоакина. В этом диком краю почта из Сан-Франциско шла месяцами, а газеты отставали на неделю, зато никогда не подводили новости, передаваемые из уст в уста. Да разве мог Хоакин не узнать, что его разыскивают? Поскольку братьев у него нет, парень должен был задаться вопросом, кто такой этот Элиас, а тут уже несложно догадаться о схожести имен – так рассуждала Элиза; но даже если интуиция ничего не подсказала Хоакину, оставалось еще любопытство: кто это выдает себя за его родственника? Девушка плохо спала по ночам, она терялась в догадках и терзалась навязчивыми мыслями, что молчание возлюбленного можно объяснить только его смертью или нежеланием, чтобы его находили. А если Хоакин действительно от нее скрывается, как и предполагал Тао Цянь? Элиза проводила день в седле, а ночевала где придется, на земле, с кастильским покрывалом вместо одеяла и сапогами вместо подушки, не раздеваясь. Грязь и пот перестали ее беспокоить, питалась она по мере возможности и соблюдала только два правила: кипятить воду и не смотреть в глаза гринго.
К тому времени число аргонавтов уже перевалило за сто тысяч, но люди продолжали прибывать; они рассеивались вдоль Материнской жилы, переворачивали мир вверх тормашками, сдвигали горы, меняли течение рек, превращали леса в груды щепок, а камни в пыль, перелопачивали тонны песка и рыли гигантские ямы. В тех местах, где находили золото, идиллический пейзаж, который не менялся с начала времен, превращался в кошмарный лунный ландшафт. Элиза жила на пределе усталости, зато она восстановилась после болезни и утратила страх. Менструации вернулись в самый неподходящий момент, ведь их так сложно скрывать, когда живешь среди мужчин, но девушка восприняла возвращение месячных с благодарностью – как знак, что тело ее наконец излечилось. «Твои золотые иголки пошли мне на пользу, Тао. И в будущем я надеюсь завести детей», – сообщила Элиза в письме другу, уверенная, что он без объяснений поймет, о чем речь. Элиза никогда не расставалась с оружием, хотя не умела им пользоваться и не рассчитывала оказаться в ситуации, когда придется его применять. Девушка лишь однажды выстрелила в воздух, чтобы отпугнуть молодых индейцев, которые подошли слишком близко и показались ей опасными, но если бы ей действительно пришлось вступить в перестрелку, для чилийки все кончилось бы плачевно, ведь она не смогла бы попасть и в осла с пяти метров. Элиза не упражнялась в меткости, зато достигла совершенства в своем умении становиться невидимкой. Теперь она могла заезжать в поселки, совершенно не привлекая к себе внимания, смешавшись с другими латиноамериканцами, а в такой группе парнишка с ее обычной внешностью ничем не отличался от остальных. Элиза научилась в совершенстве копировать мексиканский и перуанский акцент – так ее принимали за своего, когда девушка нуждалась в крове над головой. Свой британский английский она сменила на американский, а еще выучила несколько словечек, совершенно необходимых для первого знакомства. Элиза заметила, что, когда она говорит как гринго, к ней проявляют уважение; главное, не вдаваться в объяснения, говорить как можно меньше, ничего не просить, отрабатывать свою еду, не давать повода для ссоры и почаще доставать маленькую библию, которую она купила в Соноре. Даже самые грубые мужланы проявляли суеверное почтение к этой книжице. Американцев удивляло, что безбородый пацан с женским голосом по вечерам читает Священное Писание, однако никто не насмехался над ним в открытую, наоборот – многие вставали на его защиту и были готовы на кулаках проучить любого насмешника. Эти одинокие суровые мужчины, подобно мифическим героям Древней Греции ушедшие на поиски сокровищ, а на деле отказавшиеся от всего, кроме самых простых потребностей, зачастую больные, склонные к жестокости и пьянству, – все они в глубине души тосковали по нежности и порядку. От сентиментальных песен у них наворачивались на глаза слезы, они были готовы отдать любые деньги за кусок яблочного пирога, который мог ненадолго утишить тоску по родному дому; если из окна слышался плач ребенка, они бродили вокруг да около, чтобы потом все-таки подойти, заглянуть и смотреть на дитя молча и долго, как на чудо.