Исабель Альенде – Дочь фортуны (страница 21)

– Однажды я сумею вытащить матушку из этого конвентильо, – шепотом обещал Хоакин. – Я подарю ей достойную жизнь – так она жила раньше, пока не лишилась всего…

– Она не лишилась всего. У нее есть сын, – отвечала Элиза.

– Я стал ее проклятием.

– Проклятьем было полюбить плохого мужчину. А ты – ее благословение, – твердо ответила она.

Свидания их были очень короткими, а поскольку они всегда проходили в вечернее время, внимания мисс Розы не хватало, чтобы караулить день и ночь. Приемная мать догадывалась, что нечто происходит у нее за спиной, но была не настолько злокозненна, чтобы запереть Элизу под замок или отослать в деревню, как подсказывал ее материнский долг, и так и не поделилась своими подозрениями с братом Джереми. Роза предполагала, что Элиза и ее возлюбленный обмениваются письмами, но не сумела перехватить ни одного послания, хотя и предупредила всех слуг. Письма действительно существовали, и были они столь пламенные, что, если бы Роза прочитала хоть одно, она бы лишилась покоя. Хоакин их не посылал, а вручал Элизе при каждой встрече. В письмах он в самых горячих словах говорил девушке то, что не отваживался произнести вслух из гордости и стыдливости. Элиза прятала эти письма в коробке, которую зарывала на тридцать сантиметров в землю в маленьком огороде за домом, куда ходила каждый день, притворяясь, будто очень интересуется лечебными травками няни Фресии. Эти страницы, тысячи раз прочитанные украдкой, лучше всего подпитывали ее страсть, ведь в них открывалась та сторона Хоакина Андьеты, которую он не показывал, когда они были вдвоем. Эти письма как будто писал другой человек. Тот заносчивый, всегда готовый к обороне, мрачный, страдающий юноша, который обнимал ее как помешанный и тотчас отталкивал, словно эти прикосновения его обжигали, на бумаге обнажал свою душу и описывал свои чувства как поэт. Позже, когда Элиза в течение долгих лет будет искать затерянные следы Хоакина Андьеты, эти записи станут ее единственным подтверждением правды, доказательством, что безумная любовь не была порождением ее девичьего воображения, что она существовала на самом деле – как краткая благодать и долгая мука.

После первой же среды в часовне у Элизы бесследно прошли приступы колик; ничто в ее поведении и внешности не выдавало ее тайны, кроме разве что блеска в глазах и слишком частых обращений к дару невидимости. Порою создавалось впечатление, что девушка, сбивая всех с толку, находится сразу в нескольких местах в одно и то же время, или, наоборот, никто не мог вспомнить, где и когда ее видели, а ровно в тот момент, когда Элизу начинали звать, она материализовалась с видом человека, даже не подозревающего, что его разыскивают. Бывало и так, что Элиза сидела в комнате для рукоделия с мисс Розой или готовила жаркое с няней Фресией, но была при этом такой молчаливой, такой прозрачной, что потом женщины не могли припомнить, что вообще ее видели. Присутствие Элизы было неярким, почти неощутимым, так что, когда она отсутствовала, многие часы никто этого не замечал.

– Да ты как привидение! Мне надоело тебя искать. Я не желаю, чтобы ты уходила из дому или пропадала из виду! – регулярно выговаривала ей мисс Роза.

– Но я целый вечер провела на одном месте, – спокойно отвечала девушка, постепенно обретая очертания в уголке, с книгой или вышивкой в руках.

– Ради бога, девочка, шуми уж как-нибудь! Как я могу тебя разглядеть, если ты сделалась тише кролика! – возмущалась няня Фресия.

Элиза соглашалась с обеими, а потом делала то, что ей заблагорассудится, ухитряясь в то же время выглядеть послушной и любезной. В считаные дни Элиза обрела изумительное умение преображать реальность, как будто провела всю жизнь за изучением магии. Убедившись в невозможности поймать воспитанницу на противоречии или несомненной лжи, мисс Роза попробовала завоевать ее доверие и то и дело заговаривала про любовь. Предлогов было более чем достаточно – сплетни насчет подруг, какой-нибудь новый роман, который они обе прочитали, либретто новых итальянских опер, которые они учили наизусть, – но Элиза не произносила ни единого слова, которое могло бы выдать ее настоящие чувства. Тогда мисс Роза принялась искать улики по дому – но все впустую; она рылась в комнате и в белье Элизы, перевернула вверх дном ее коллекцию кукол и музыкальных шкатулок, перетряхнула книги и тетради, но дневника так и не нашла. А если бы даже и нашла, ее бы постигло разочарование: на этих страницах не было ни словечка о Хоакине Андьете. Элиза писала только то, что хотела запомнить. В ее дневнике было все, от повторяющихся снов до нескончаемого перечня кулинарных рецептов и советов по хозяйству, – например, как раскормить курицу или удалить жирное пятно. Были здесь и рассуждения на тему рождения Элизы, роскошной колыбельки и коробки из-под марсельского мыла – но ни слова о Хоакине Андьете. Чтобы помнить о нем, дневник Элизе был не нужен. Только через несколько лет она начнет рассказывать на этих страницах о своей любви по средам.

И вот наконец в один из вечеров той зимы влюбленные встретились не в часовне, а в особняке Соммерсов. Прежде чем добраться до этого момента, Элиза прошла через бурю бесконечных сомнений, ведь она понимала, что это будет решающий шаг. Уже сами по себе встречи наедине и без присмотра лишали ее чести, самого драгоценного девичьего сокровища, без которого будущее невозможно. «Женщина без чести ничего не стоит, ей никогда не превратиться в супругу и мать, лучше бы ей привязать к ноге камень и броситься в море» – вот что ей твердили. Элиза думала, что у нее нет никаких смягчающих обстоятельств для проступка, который она готовится совершить, – она действует преднамеренно и осмысленно. В два часа ночи, когда в городе не оставалось ни одной неспящей души, только сторожа дозорами проходили по улицам, Хоакин Андьета как вор проник в дом через балкон библиотеки; внутри его ждала Элиза, в ночной рубашке и босая, дрожащая от холода и нетерпения. Она взяла Хоакина за руку и в темноте провела в нежилую комнату, где в больших шкафах хранился семейный гардероб, а в коробках разных размеров – материалы для изготовления платьев и шляпок, которые мисс Роза носила, переделывала и снова носила в течение многих лет. На полу лежали обернутые полотном шторы для гостиной и столовой – они дожидались нового сезона. Элизе это место показалось самым безопасным, самым удаленным от других комнат. А еще для надежности Элиза плеснула валерианы в рюмку анисовки, которую мисс Роза пьет перед сном, и в бренди, который Джереми потягивает, куря кубинскую сигару после ужина. Элиза знала каждый сантиметр дома, точно помнила, где скрипит половица и как открывать двери без шума; она могла провести Хоакина через темноту, не пользуясь никаким иным светом, кроме собственной памяти, а Хоакин следовал за ней, послушный и бледный от страха, не внимая голосу разума, так похожему на голос его матушки, который твердил ему про нерушимый кодекс чести достойного мужчины. «Я никогда не сделаю с Элизой того, что мой отец сделал с моей матушкой», – говорил себе Хоакин, двигаясь на ощупь, держа девушку за руку, понимая бессмысленность любых размышлений, ведь он уже побежден властным желанием, лишившим его покоя с их самой первой встречи. А Элиза в то же время разрывалась между предупреждениями об опасности, гудевшими в ее голове, и зовом инстинкта с его чудесными методами убеждения. Девушка не понимала в точности, что должно произойти в гардеробной, но уже заранее была готова ко всему.

Дом Соммерсов, построенный на холме и предоставленный на милость всем ветрам, как паутина на ветру, было никак невозможно обогреть целиком, несмотря на угольные жаровни, которые служанки разжигали семь месяцев в году. Простыни всегда были влажные из-за упрямого северного ветра, а спать ложились с бутылками горячей воды в изножье постели. Тепло всегда сохранялось только в кухне, где никогда не гасла дровяная печь – исполинское сооружение, выполнявшее множество задач. Зимой в особняке дерево скрипело, доски расходились, и казалось, что костяк дома вот-вот отправится в плавание, точно старинный фрегат. Мисс Роза так и не приспособилась к тихоокеанским бурям, как не могла привыкнуть и к подземным толчкам. Настоящие землетрясения, из тех, что переворачивают мир вверх тормашками, происходили приблизительно раз в шесть лет, и в такие моменты Роза демонстрировала удивительное хладнокровие, но ежедневная дрожь земли, сотрясавшая ее жизнь, действовала на англичанку угнетающе. Роза не желала ставить бокалы и фарфор на нижние полочки ближе к полу, как поступали чилийцы, и всякий раз, когда мебель в столовой начинала ходить ходуном и тарелки разбивались вдребезги, она во весь голос проклинала эту страну. Гардеробная находилась на первом этаже, и там Элиза и Хоакин любили друг друга на большой стопке кретоновых[8] занавесок в цветочек, которые летом вешали в гостиной на место тяжелых штор зеленого бархата. Они любили друг друга в окружении величественных шкафов, шляпных коробок и тюков с весенней одеждой мисс Розы. Им не мешал ни холод, ни запах нафталина – они находились по ту сторону бытовых неудобств, по ту сторону страха последствий и по ту сторону собственной щенячьей неуклюжести. Они не знали, как это делается, но изобретали прямо в процессе, потеряв голову и память, в полнейшей тишине, ничего не умея, но помогая друг дружке. В двадцать один год Хоакин был таким же девственником, как и Элиза. В четырнадцать лет он, чтобы порадовать матушку, принял решение стать священником, но в шестнадцать открыл для себя вольнодумное чтение, провозгласил себя врагом церковников, но не религии и решил оставаться непорочным, пока не выполнит свое обещание и не вытащит мать из нищенского конвентильо. Хоакину это казалось малым воздаянием за ее неисчислимые жертвы. Несмотря на девство и на великий страх, что их обнаружат, юноша и девушка в потемках сумели найти то, что искали. Они расстегнули пуговицы, развязали узлы, отбросили стыд и обнажили себя друг перед другом, упиваясь чужим воздухом и чужой слюной. Они вдыхали сумасшедшие ароматы, лихорадочно прилаживали это туда, а то сюда, искренне желая расшифровать загадки, достать до самого дна и вместе сгинуть в одной пропасти. Летние занавески были испачканы горячим потом, девственной кровью и семенем, но ни один из двоих не обратил внимания на эти следы любви. В темноте они могли только определить очертания второго тела и измерить доступное пространство, чтобы в горячке объятий не обрушить стопки коробок и вешалки с платьями. Они благословляли ветер и бьющий по крыше дождь, потому что эти звуки заглушали скрип половиц, но галоп их собственных сердец, прерывистое дыхание и вздохи любви звучали так оглушительно, что Хоакин и Элиза удивлялись, как это они не перебудили весь дом.