Исаак Гольдберг – Повести и рассказы (страница 174)
— Блатной ты, Гога!.. На вот тебе пай!
Он извлек из бумажника деньги, пересчитал их и отдал половину Славке. У Славки в руках оказалась куча денег. Он глядел на них, не зная, что делать. Парнишка спрятал свою добычу и пошел. Отойдя от Славки, он крикнул:
— Приходи, Гога, на майдан сюда!.. Еще настреляем!.. С Воробьем не пропадешь!..
Первые шальные деньги, происхождения которых он не знал, Славке показались громадным богатством. Он накупил сластей, зачем-то приобрел на «манчжурке», на той части базара, где торговали всяким старым барахлом, заржавленный кинжал в выцветших и вытертых бархатных ножнах. Он почувствовал себя богатым и несколько дней ни с чем не приставал к матери и не интересовался чужим дядей, который сделался новым мужем матери.
Когда все деньги вышли, Славка снова побрел на базар. Но Воробья он там на этот раз не нашел. Пробродив несколько часов по базару, он уныло вернулся домой. Дома никого не было. На комоде валялись разные безделушки. Среди флаконов, баночек, щеток и шпилек Славка усмотрел бумажник. Бумажник очень походил на тот, который давал ему прятать парнишка. Славка взял бумажник, раскрыл его и увидал там деньги. Тогда, не считая, Славка ухватил пачку бумажек, бросил обратно на комод бумажник и ушел из дома.
Вечером пропажа денег была обнаружена. Муж Калерии Петровны подозрительно оглядел Славку и грозно надвинулся на него:
— Ты взял?
Славка сжался. У него был виноватый вид. И мать, и муж ее сразу определили виновность Славки. Мужчина схватил Славку за руку и больно дернул ее.
— Владимир! — испуганно вскрикнула мать.
— Оставьте! — огрызнулся мужчина. — За это надо учить! Он у вас и так бандитом растет! Я его проучу!..
— Ах! — зажала уши Калерия Петровна и выбежала из комнаты…
Первые побои, которые перенес Славка от чужого дяди, ошеломили его и ожесточили. Он стал глядеть на маминого мужа исподлобья. Он стал чуждаться матери. Он стал чаще пропадать из дому.
И настал день, когда Славка, встретившись радостно с Воробьем, не вернулся домой ночевать.
— Ты не бойся их, — успокоил его Воробей, узнавший всю подноготную Славки. — Чорта ли с них!.. А мамкиного хахаля ты напугай!..
— Как?
— Как хочешь. Можно перышком…
Воробей разъяснил недоумевающему Славке, что это такое «перышко» и как можно «напутать» маминого хахаля. Славке стало страшно. Од понял, что парнишка говорит что-то очень нехорошее. Он надулся и слегка отодвинулся от Воробья.
— Эх, Гога ты, Гога! — презрительно фыркнул Воробей.
Пришел Славка домой сконфуженный и с тревогой в груди. Мать встретила его с плаксивыми упреками. На мгновенье Славка почувствовал какую-то нежность и признательность к матери, но вмешался мамин муж и спугнул теплые чувства мальчика. Мамин муж схватил Славку за шиворот и грубо закричал на него:
— Где шлялся? Где пропадал?
Славке было больно. Он пытался вырваться из сильных и цепких рук. Но руки эта держали его крепко.
— Где шлялся, мерзавец?! — повторил мамин муж и шлепнул широкой и жесткой ладонью Славку по лицу.
Калерия Петровна охнула и всплеснула руками.
— Владимир!.. Владимир Иннокентьевич, оставьте ребенка!.. Оставьте!
— Убирайтесь прочь отсюда! — свирепо огрызнулся на нее Владимир Иннокентьевич. — Не мешайте мне исправлять этого хулигана!
Славка был жестоко избит. Мать послушалась мужа и ушла. Владимир Иннокентьевич, отшвырнув от себя избитого Славку, закурил и улегся из постели. Оттуда он устало заявил:
— Я из тебя, мерзавец, человека сделаю!.. Ты у меня шелковым станешь!..
Но Славка шелковым не стал. Назавтра он выждал время, когда и мать и Владимир Иннокентьевич вышли из дому, перерыл все на комоде и в ящиках комода, нашел там немного денег, забрал из буфета хлеба и остатки соленой рыбы, связал это вместе с кое-каким детским, пустяковым скарбом своим в узелок и покинул родительский кров. Но прежде чем окончательно уйти, он снял с вешалки новый, праздничный пиджак Владимира Иннокентьевича и с наслаждением изрезал его большими ножницами. Резал и зло ухмылялся. А по щекам текли слезы…
Так Славка ушел из дому, от матери, от маминого мужа, от побоев.
Ушел на улицу. Разыскал Воробья. Воробей весело и озорно присвистнул, прослушав рассказ Славки о его приключениях, одобрил изрезанный пиджак, пожалел, что Славка не захватил с собою из дому хорошего «барахла» и утешил:
— Ты не нюнь, Гога!.. Со мной не пропадешь!..
И так самоуверен был он в это мгновенье, такой солидностью веяло от его коренастой фигурки, так лукаво и плутовски светились серые глаза на грязном лице, что Славка поверил и перестал плакать…
Славка с легким грузом своих ребячьих лет пустился в самостоятельную жизнь в тот год, когда далеко, под Москвою, в тихих Горках угасал человек. Но Славка ничего не знал ни о Москве, ни о Горках, ни о великом человеке. Славка был слишком мал и глуп и большой мир был еще для него неизвестен.
И вот Славка пустился в жизнь.
Его поводырем и наставником стал Воробей, курносенький, бойкий, весь измазанный грязью и копотью паренек. Воробей властно, как взрослый, ухватился за Славку и предупредил его:
— Ты, Гога, не робей! Будешь хныкать да сопли распускать, брошу тебя… Мы к теплому морю с тобой уедем! Мы города разные увидим!.. Хорошо!..
Славка поддался. Домой он решил не возвращаться. А бродить по улицам, ничего не делать, питаться всякими вкусными вещами, которые изредка перепадали им, было неплохо. Только одно огорчило Славку:
— Меня не Гога зовут. Я — Слава. Почему ты меня так называешь?
— Ладно! — снизошел Воробей. — Вот ребята поглядят на тебя и кличку тебе новую дадим!..
Позже ребята, с которыми Воробей свел Славку, издевались и, хохоча, назвали его:
— Кислый!..
С этой кличкой Славка и побрел, уносимый чужой волей и чужими желаниями, по городам и дорогам необъятной страны.
Он изведал голод и холод, он испытал побои и ругань, он научился лгать и воровать. Познал Славка и угольные ящики, и котлы для варки асфальта, и поездил на буферах и под вагонами. Не раз Славка был на волосок от смерти. Не раз Славку ловили в облаве. Не раз бегал Славка из приютов и детских домов. Его ясные и приветливые до того времени глаза приобрели злое выражение, он научился никому ни в чем не верить. Его голос стал хриплым. Он привык сквернословить и умел не давать спуску обидчикам.
Он привык встречать косые и недоверчивые взгляды и слышать презрительное: «Беспризорник!».
И он озлоблялся и черствел. Из него вытравлялось все детское.
Скоро он ничем не отличался от Воробья и его компании…
Глава II
Высокий человек, зябко кутавшийся в ватное пальто, и засунув руки глубоко в карманы, стоял возле громадного плаката, на котором было написано:
Рядом с человеком толпились молчаливые люди. И у всех были бледные и омраченные лица. Все молчали. Только изредка кто-нибудь сдержанно вдыхал.
Человек поежился, оглядел толпу и пошел прочь. Но куда бы ни уходил он от плаката, везде встречал он скорбь, везде видел он опаленных горем людей.
Он ускорил шаг. Мороз крепчал. Снег под ногами скрипел и взвизгивал. На углах извозчики жгли костры. Прохожие шли заиндевелые, озябшие. Человек шел по улицам, сворачивая в переулки. Он дошел до какого-то дома, уверенно прошел ворота, поднялся по загаженной, залитой помоями лестнице и, не постучавшись, вошел в дом.
Навстречу ему вышел незнакомый мужчина.
— А Калерия Петровна где же? — простуженным голосом спросил вошедший.
Незнакомый мужчина оглядел посетителя и прищурил левый глаз:
— А вам, собственно, зачем же Калерия Петровна понадобилась?
— Как зачем? — вспыхнул вошедший. — Я ее муж…
— А-а!.. — протянул незнакомый мужчина. — Вот в чем дело. Вы, стало быть, бывший муж Калерии Петровны?
— To-есть, как это бывший?
— Очень просто! Настоящий муж — это я! Всего и делов…
— Интересно! — нервно засмеялся вошедший и стал расстегивать пальто. Руки его слегка дрожали. — Интересно! Значит, место занято? Рановато! Рановато!.. А Славка где?
Незнакомый мужчина слегка смутился.
— Вот что! — на что-то решившись, сказал он быстро. — Вы раздевайтесь, проходите. Надо вам, я вижу, согреться…
— А где же, все-таки, Славка? — повторил Синельников, раздеваясь и вешая пальто на гвоздь.
— Проходите! — как бы не слыша вопроса, суетился незнакомый мужчина. — Скоро и Калерия придет! Она на базаре… Кой-что, видите ли, продавать унесла…
Они прошли из крохотной передней в комнату. Синельников оглянул комнату. Все в ней было почти так же, как он оставил около года назад. Только вместо прежней простой кровати стояла двухспальная никеллированная, видимо, купленная на толкучке. Синельников усмехнулся.