Исаак Гольдберг – Повести и рассказы (страница 167)
«Берите пример с Завьяловой. Это с Милитины-то?» — недоумевал Никон. — «С тихой и робкой девушки?». — И он вспоминал Милитину, вспоминал ее бескорыстное обожание его, ее ласковость и смущенную привязанность к нему, там, на Владимировских шахтах. И казалось ему невероятным, что эту Милитину теперь ставят кому-то в пример, что она отмечена и что о ней пишут похвально в газете. Но тут же пришло на память, что ее присылали сюда с бригадой заключать договор. — «Достигает она… — с легкой растерянностью сообразил он, — достигает!..»
И ему захотелось повидаться с Милитиной, поговорить с ней, услышать ее голос и снова почувствовать, что девушка тянется к нему, сохнет о нем. Он стал подумывать о том, чтобы в выходной день съездить на Владимировские шахты. Но как раз в эти дни заговорили кругом о необходимости посылки туда бригады, которая бы рапортовала там на слете ударников о результатах заключенного договора. Никон весь запылал желанием попасть в эту бригаду. Это стало его мечтой.
— Выбирать будут в бригаду-то эту? — осторожно допытывался он у товарищей. — Как выбирать-то будут?
— Известно как! Выберут которых получше… Показавших себя.
Никон туманился, замолкал. Слабая надежда попасть в число этих избранников потухала в нем. Конечно, имеются другие, лучшие, самые превосходные ударники! А как было бы ловко и здорово — приехать к владимировцам с бригадой, в качестве одного из лучших, заседать в президиуме и глядеть оттуда на знакомых и пересмеиваться с многими!. Как было бы хорошо явиться к Милитине и сказать ей: «Вот выбрали. А вы тут думали, что я пропаду?!»
Никон мечтал о поездке. И ему казалось, что он свою мечту хранит от всех и никто не подозревает о ней. Но Баев, подметивший, что парень за последнее время задумывается, и по расспросам Никона сообразивший, в чем дело, что томит его, прямо и откровенно сказал ему:
— Что, охота тебе, Никон, съездить с бригадой? Стремишься?
— Нет! — слукавил Никон. — Зачем я туда поеду?
— Не хитри, — просто и сердечно остановил его Баев. — Чего представляешься? Ведь вижу, что в тебе горит охота на эту поездку.
Никон отвел глаза от проницательного взгляда Баева:
— Может, каждому охота… А я там работал…
— Ну, вот то-то! Знаешь, что я тебе скажу?
Парень насторожился.
— Ты не скисай, что не пошлют тебя! Не скисай!.. Твои дела теперь распрекрасные. Все видят, что ты за звание свое, за ударничество крепко держишься. Но не забывай, что достиг ты этого еще недавно. А другие по-ударному работают не первый месяц. Это пойми!
Никон старался это понять. Но ныло и болело в нем желание съездить с бригадой, съездить полноправным членом ее…
В тот день, когда бригада должна была отправляться на Владимировские шахты, Никон ходил сам не свой. Много переболело в нем в предшествующие дни. Много волнений пережил он, когда на слете ударников выбирали бригаду и когда все дружно выкрикивали имена Зонова, Баева и других лучших ударников. Но в этот день ему было особенно тяжело. Вот если бы он мог поехать вместе с другими. А оказывается — еще не достоин он. Оказывается, что рано он размечтался. Вот другие, те — могут, тем почет и уважение. Баев, Зонов — эти достигли. Как весело и любовно называли на слете их имена шахтеры, как жарко и бурно хлопали, одобряя их избрание!..
Никон пришел на вокзал к поезду, с которым уезжала бригада. Он сам не знал, зачем он пошел, но удержаться не мог. Увидев всю бригаду, весело и деловито усаживавшуюся в вагон, он еще раз ожегся обидой и ревностью. Особенно тяжко стало ему видеть Баева, который явился со своей гармонью, был весел и сыпал кругом острые прибаутки.
Баев заметил Никона и поманил его:
— Передавать поклоны от тебя?
— Передавай! — невесело согласился Никон.
— Да ты не хмурься! Держи голову выше!.. Выше, Старухин! В следующий раз и ты поедешь!
— Когда это будет еще, в следующий раз?! — недоверчиво возразил Никон. — Да будут ли еще куда посылать бригады?
— Будут!
Поезд уже был готов к отправлению. Рявкнул паровозный гудок, Баев вскочил на подножку и уже оттуда крикнул:
— Будут! В районный центр на съезд готовят делегацию!.. Вот и достигай!
Никон ушел бродить за поселок.
Гармонь висела у него на боку, фуражку он надел криво, руки засунул в карманы.
Он шел, не оглядываясь и вздымая серые тучи пыли. Он был зол, его томила тоска. Ему казалось, что он обижен, что его обошли, что с ним поступили несправедливо.
Он шел и перебирал в мыслях свое поведение, свою работу здесь, все то, что с ним случилось за последние месяцы. Но по мере того, как он вспоминал, злость и тоска утихали в нем и на сердце у него становилось легче. Что бы там ни было, а вот разве его теперь тут так ценят, как в первое время? Чем он тогда был, когда сюда перебрался с Владимировских шахт? Ведь смеялись над ним и все норовили учить и попрекали почти на каждом шагу. А теперь он ударник! Теперь он наравне с самыми лучшими шахтерами… Ну, ладно, нынче не выбрали и не послали с бригадой. Обидно это, правда, очень обидно, но ничего! Он добьется! Он непременно добьется… Он еще покажет себя Милитине. Еще встретятся они. И будет у них встреча замечательная…
Никон остановился. В раздумьи он успел уйти далеко от поселка и теперь находился в открытой долине, где веяли теплые ветры, где шумела пожелтевшая уже трава и было тихо. Он оглянулся. Он увидел широкий простор впереди себя, ниточку железнодорожного пути и на ней далеко-далеко дымящий поезд. Он вздохнул, но сразу же подавил вздох, торопливо снял ремень с плеча, расстегнул крючки у гармони, развернул меха. Он заломил картуз почти на затылок и, наигрывая протяжную задумчивую песню, пошел дальше.
Он пошел дальше. И звуки его песни навевали на него бодрость и уверенность. И с каждым шагом ему становилось легче и беззаботней. Откуда-то шла к нему радость. Откуда-то шла беззаботность. А гармонь, отражая перемену его настроения, уже выпевала задорную песню, под которую итти было легко и весело.
Гармонь пела всеми голосами, на все лады, и звуки разносились далеко по равнине. Сентябрьский день горел потухающим солнцем. От пожухлых трав и листьев тянуло легким, еще неуловимым запахом увядания. Прокаленная земля рассыпалась под ногами мелким прахом. В небе плавало марево и казалось, что туманная дымка его вздрагивает и колышется от звуков ликующей песни Никона.
Никон беззаботно и легко шел степною дорогой. Что из того, что сегодня он не поехал с бригадой? Ведь вот стоит ему понатужиться, приналечь на работу, развернуться и он, когда придет время, встанет в первые ряды. Он покажет! Он может!..
И окружая себя многоголосым шумом песни, он забывает об окружающем, он забывает, что идет одиноко по пустынной дороге: он видит вокруг себя товарищей, шахтеров, он слышит их голоса. И яснее всех он видит Милитину, которая ласково и смущенно улыбается ему, которая тянется к нему и говорит, сияя глазами:
— Никша, сыграй душевную!..
И он играет душевную, любимую свою песню, и ему не грустно…
ЧЕЛОВЕК С РУЖЬЕМ
История деревенского мальчика Кешки, втянутого грозовыми событиями гражданской войны в самую гущу партизанства.
— Парнишка, а, парнишка!
В весеннем гулком воздухе этот окрик прозвучал ломко и неожиданно. Кешка вздрогнул и оглянулся.
На поляну, еще влажную от недавно стаявшего снега, из еловой рощицы, тихо сгрудившейся у пригорка, вышел человек. Затасканный короткий полушубок солдатского образца, рваная шапка ушанка, на ногах заплатанные перезаплатанные ичиги. Но на плече, на желтом ремне ловко сидит винтовка и весь пояс укрыт под подсумками, а грудь перекрестили две ленты, усаженные поблескивающими патронами. Кешка было сразу оробел, но набрался храбрости и, подражая старшим, солидно сказал:
— Чего тебе… парнишка?.. Зачем кличешь?
Человек с ружьем усмехнулся и подошел вплотную к Кешке. На молодом еще, но измазанном грязью и копотью лице засветилась усмешка и сверкнул белый ряд крепких молодых зубов.
— Ты пошто такой сердитый? Здравствуй-ка! — И закорузлая рука опустилась на кешкино плечо:
— Из Максимовской?
Кешка мотнул головой:
— Оттуда.
— Чей будешь?
— Авдотьин… Вдовы. Батька позалонись умер… Акентием меня зовут.
— Грамотный?
Кешка гордо надулся:
— Второй год к учительше бегаю… По письму читать нынче начал.
— Здорово! — Веселая усмешка сильнее заиграла на запачканном лице и задорные серые глаза лукаво прищурились:
— А белые у вас еще валандаются?
— У нас. А ты… — и вдруг Кешка пугливо оглянулся вокруг на елки, на прошлогоднюю траву, еще не согретую как следует солнцем и еще не позеленевшую, точно боясь, что они подслушают его, и, подавшись ближе к человеку с ружьем, приглушенным голосом спросил:
— А ты из красных? Партизан?..
— Вот, вот, брат! Он самый!
— Видал ты!.. — Оживился Кешка: — То-то у тебя ружжо такое ладное… и патроны… Стреляет поди здорово! — и он робко и почтительно потрогал ремень и приклад ружья.
Потом Кешка вдруг нахмурился и, опять оглянувшись кругом, как будто елочки все-таки не внушали ему доверия, опасливо сказал:
— Тебя бы, паря, не поймали те, белые… Ух, и злые они…
— Шибко злые, говоришь?
— Не дай бог! Поймают — так сразу из ружей застрелют. Да тебя, — спохватился Кешка, — не поймают!
Человек с ружьем удивленно поглядел на Кешку: