Исаак Гольдберг – Повести и рассказы (страница 159)
— В чем дело? — толкнулся Никон в толпу.
— Тише вы!.. Пропустите! — заволновались кругом. Стало немного спокойнее и тише. Никон оглянулся, заметил окно, сообразил и вскарабкался на подоконник. Оттуда ему удалось увидеть, как несколько человек осторожно приподнимали неподвижно лежавшего на окровавленном полу человека. Когда голову этого человека слегка повернули к свету, Никон узнал Баева, гармониста.
Баев был неподвижен и когда его понесли, то руки его свешивались почти до полу и были страшны в своей беспомощности. Эта беспомощность сильных и ловких рук особенно поразила Никона. Парень весь вытянулся, вздрогнул и впился глазами в Баева, такого теперь непохожего на ловкого, удачливого и завидного шахтера.
Бесчувственного Баева торопливо пронесли куда-то и за ним прошелестело тревожное:
— Жив ли?
Никон соскочил с подоконника, вмешался в толпу, столкнулся с Зоновым, который мимоходом взглянул на него и досадливо кинул:
— Испортили парня!..
— Кто?
— Дядюшка родной…
— Покойник?!
Но Зонов не ответил и снова вмешался в толпу.
Баева, который не приходил в сознание, вынесли по коридорам, сквозь волнующуюся толпу, на крыльцо и там положили на подъехавший грузовик. Когда его увезли в больницу и шахтеры, вышедшие из клуба, чтобы проводить раненого и помочь осторожней уложить на повозку, стали расходиться, Никон потолкался среди рабочих, порасспросил о случившемся и успел узнать очень немного. Говорили о том, что Покойник, обычно не посещавший клуба, пришел туда пьяный. Баев встретил его и посоветовал пойти домой. Покойник обиделся, стал сначала жаловаться окружающим, что вот, мол, родной племянник его не уважает, а потом развернулся и ударил Баева чем-то тяжелым по голове. Баев сразу же повалился окровавленный и потерял чувство. А Покойник пришел в себя, струсил и скрылся.
— Теперь его ищут, да все найти не могут. Спрятался где-то.
— За что же он его? — недоумевал Никон.
Ответить на этот вопрос никто не мог. Всем было непонятно, почему Покойник так жестоко расправился с Баевым, со своим племянником, которым он всегда гордился и похвалялся.
И Никон унес с собою домой недоумение, тревогу и внезапно родившуюся жалость к Баеву.
Недоумение и тревога охватили не одного только Никона. Нападение Покойника на Баева всколыхнуло шахтеров. Все жалели Баева и негодовали на Покойника. И всем было непонятно: почему Покойник, всегда такой тихий, хотя и нелюдимый и посматривавший исподлобья, вдруг так остервенел, освирепел и нанес такой жестокий удар своему племяннику.
— Спьяна! — объясняли некоторые дикий поступок Покойника. — Залил зенки до крайности, вот и ошалел!..
— А пошто ранее не кидался на людей? — не соглашались недоверчивые. — Ранее-то он не меньше пил!..
— Нет! Не то!. — соображали шахтеры. — Он на Баева в обиде был за собрание. На собрании Баев дядю своего конфузил. Вот от этого он озлобился!
Но и это объяснение не успокаивало и не удовлетворяло шахтеров.
А Баев, у которого был проломлен череп, лежал в больнице, не приходя в сознание, и врачи опасались за его жизнь.
— Неужто умрет? — огорчались шахтеры. — За ничто парень погибает!..
— За пустяк и притом от родного дяди!..
— Дядя!.. Чорт он ему, а не дядя!..
О Покойнике говорили с озлоблением. В поселке уже давно не было такого безобразия. Если и случались драки, то проходили они бескровно и подравшиеся быстро мирились и пили на мировую. Даже буян Огурцов со своей компанией знали меру. На Покойника негодовали и зная, что он арестован, ждали для него сурового и скорого суда.
Когда дня через два по поселку разнеслась весть, что Баеву стало лучше и что доктора надеются теперь на его выздоровление, рабочие обрадованно заволновались и перенесли все свое внимание на судьбу Покойника.
— Судить его крепче надо!.. Он ведь прямое вредительство устроил!
— Такого парня решил угробить! Отменного шахтера, вроде ударника!
— Нагреть ему так, чтоб знал наперед!.. Чтоб восчувствовал!..
Судьбою Покойника заинтересовался и Никон. С каким-то болезненным любопытством расспрашивал он всех о Покойнике, о том, как он сидит да когда и где его будут судить и, наконец, что ему могут присудить. Он до того загорелся страстью узнать побольше об этом деле, что в свободное время сходил на квартиру к Покойнику и повидал Степаниду.
Женщина встретила его угрюмо.
— Ну, сидит… Обеспамятствовал он. Третьи сутки пил. В голову вино и ударило… — Глаза Степаниды глядели зло и широкое лицо пылало. — Не в своем уме был. С его и взыскивать строго нельзя.
— Он Баева чуть не до смерти… — напомнил Никон.
— Сергея-то?! — колыхнулась Степанида и обожгла Никона гневным взглядом. — А пошто он мужика страмил всенародно!? За что?.. Экое посрамление мужику! Не поглядел, что дядя родной! Всякими словами, всякими словами его порочил!..
Никон вспомнил свою попытку посочувствовать Покойнику и что из этой попытки вышло. Еще вспомнил он разговор возле афишки.
— Да как же так? — изумился он. — Ведь Покойник-то после собрания отошел сердцем… Он сам признавался, что Баев его правильно… Ничего не пойму!.. Если бы сгоряча, а то успокоился, а прошло время, и такое дело сделал…
— Нечего тебе тут понимать! — рассердилась Степанида и повернулась к Никону спиной. Он посмотрел на эту широкую спину, усмехнулся и пошел прочь.
Как-то незаметно и неожиданно Никона уколола остренькая мысль: вот теперь Баев лежит больной и не скоро, может быть, поправится, и исчез на время самый опасный соперник. Будет стоять где-то и пылиться форсистая его гармонь и не побегут ловко и мастерски пальцы по блестящим ладам…
Мысль эта подкралась к парню предательски и коварно. Она заставила взволноваться. Никон даже соскочил с койки и остановился посреди барака. Сразу стало легко и весело. Да, вот это ловко! Снова, значит, он, Никон, самый распрекрасный гармонист, самый желанный гость!.. Конечно, Баева жалко, но тут уж судьба. И Никон разве виноват, что Покойник озлился и шарахнул какой-то железиной шахтера по голове?
И поэтому Никон, давно не бравшийся по-настоящему за гармонь, появился в ближайший же выходной день на солнечной улице с инструментом в руках, рассыпая вокруг себя звонкую и веселую песню.
Уже давно не было ему так легко и привольно. Он шел по поселку, по средине улицы, шел, гордо поглядывая вокруг себя, и играл. И для него исчезло в это мгновенье все то, что томило и угнетало его, исчезли неполадки в его работе, тяжесть этой работы, косые взгляды товарищей, укоризненные речи Зонова, недавнее собрание и выступление Баева. Исчезло все, что тяжким грузом давило и мешало легко и бездумно жить и играть.
Пыльная улица была залита июльским солнцем. По-праздничному пустынными выглядывали дома и бараки. И только редкие жители, потревоженные неожиданной музыкой, выглядывали из окон, высовывались в калитки. Но чем дальше шел Никон, тем люднее и оживленней становилось кругом. У ворот, у калиток, у входов в бараки появлялись люди, останавливались, посматривали на Никона, вслушивались в его песни. И ребятишки выкатывались на средину улицы, забегали впереди Никона, заглядывали на него, вертелись пред ним, прискакивали и пылили жаркой, серой, непотревоженной с утра пылью дороги.
Ликующе лилась песня. Кто мог нарушить радость и гордость Никона? Какое ему дело до всего, что совершается вокруг него? Вот какие-то красные полотнища пылятся и выцветают на ярком солнце и слова на них белеют какие-то и люди читают их и, может быть, волнуются о чем-то, читая эти слова. К чему это все ему, Никону? Сегодня его день, сегодня он может стряхнуть с себя заботы и тягости труда.
Задорно и вызывающе звенела песня. И пыль вспархивала из-под ленивых шагов Никона. И веселее вертелись кругом ребятишки. И празднично тих и ясен был день.
Но на перекрестке, где широкая улица поселка пересекалась старым трактом, возник глухой рокот, быстро усилившийся и ставший громким и шумным. Из-за поворота выскочил грузовик. Гудок прокричал тревожно и властно. Тучи пыли поплыли за машиной. Никон рванулся с середины улицы к дощатому тротуару, перестал играть и сердито посмотрел на грузовик. Машина была заполнена людьми, которые дружно придерживались друг за друга и что-то оживленно кричали.
Сначала Никон не разобрал слов. Он только увидел смеющиеся лица, веселых возбужденных людей. Он перестал играть и сморщился от пыли, которая тучей вырывалась из-под машины. Шофер затормозил, грузовик остановился недалеко от Никона и тогда Никон заметил на машине знакомых. Заметил Зонова.
— Лезь сюда! — крикнул Зонов. — Сыпь без прохлаждения!..
— Музыкант! Гармонист!.. — закричали другие. — Залазь, нам веселее будет!..
— Ну, пошевеливайся! — торопил Зонов.
Никон подошел к машине.
— Вы куда? — спросил он.
— А вот увидишь! — засмеялись ему в ответ и несколько пар рук сверху ухватились за него и потащили вверх, в грузовик.
Вскарабкавшись на грузовик и бережно охраняя от всяких неожиданностей гармонь, Никон попал рядом с Зоновым. Шахтер поглядел на него с хитрой усмешкой и весело предупредил:
— Держись крепче! не вывались!..
— Да куда вы? — добивался Никон и широко ухмылялся: стало ему хорошо и спокойно в этой шумной, смеющейся компании. Но ему не ответили. Мотор загудел, из-под колес снова вырвались тучи пыли, машина рванулась и пошла по широкой дороге на самой большой скорости.