Исаак Гольдберг – Повести и рассказы (страница 161)

Так с громкой песней въехали они в поселок и понесли по затихшим и успокаивающимся улицам неугомонную свою бодрость, свою молодость, свою хорошую радость.

После этого воскресника у Никона установились новые отношения с товарищами по работе. В забое, несмотря на то, что никто оттуда не был в колхозе, заговорили о поездке Никона и об его участии в работе.

— Весело, сказывают, на воскреснике было? — спросил забойщик у парня.

— Весело! — тряхнул головой Никон.

— С гармошкой ездил? Играл там?

— Играл.

— А работали другие? — насмешливо вставил коногон.

Никон вспыхнул. Но не успел он резко и обидчиво ответить коногону, как забойщик внушительно оборвал насмешника:

— Он тоже работал… А окромя, ты думаешь, он гармошкой-то зря там орудовал? С пользой!

— Под музыку работать вольготней и неприметней, — согласились остальные. Коногон сконфуженно поправился:

— Я ведь так это, не по злу!

— То-то, что не по злу!

— В другой раз давайте, товарищи, и мы в подшефный подадимся! — предложил забойщик. — Работа там найдется. Вот скоро уборочная подойдет, каждая пара рук дороже золота!

— Записываться надо, что наша очередь подошла.

— Запишемся.

Забойщик, ловко откалывая глыбу сверкающего угля, приостановился и посмотрел на Никона:

— И ты, Старухин, непременно с нами. Завернем под музыку, чтоб на большой!..

— Я с удовольствием, — согласился Никон.

Еще лучше себя почувствовал и совсем высоко поднял голову Никон в тот день, когда Зонов при всех обратился к нему в раскомандировочной с неожиданной вестью:

— Подшефные колхозники письмо благодарственное, Старухин, нам прислали, про тебя там строчка подходящая есть…

— Какая? — встрепенулся Никон.

— Обижаются… — лукаво прищурился Зонов.

— За что?

— Да пишут, мало гармонист нас потешал, приезжайте еще. На уборочную зовут и непременно, чтоб с музыкой, с тобой, значит!

Вспыхнув от удовольствия, Никон опустил глаза и неуверенно протянул:

— Я, может, на уборочной с гармонью мешать стану…

— Ну, с толком если, так, наоборот. Когда и поиграешь, а когда и в работу впряжешься… С толком надо!..

После этого сообщения Никон долго ходил гордый и самодовольный. Он опять воспрял духом, как когда-то на Владимировских копях, где кой-кто из ребят баловали его кличкой артиста и раздували в нем самомнение и преувеличенную гордость. Засыпая после рабочего дня, он строил всякие планы, в которых работа, шахты, уголь и шахтеры отодвигались куда-то в туманную даль, а вместо них появлялось что-то новое, неопределенное и неясное, но приятное ему, Никону, возносящее его высоко над многими людьми и делавшее его каким-то героем.

Эти гордые мечты кружили Никону голову. Но порою их пронизывало досадное и ненужное воспоминание о Баеве, и становилось тоскливо и холодно.

Баев поправлялся. Рана, которую нанес ему железным болтом Покойник, в конце концов оказалась несерьезной. Удар оглушил шахтера, череп в одном месте был пробит, но сильный и выносливый Баев быстро справился с потерей крови и потрясением и, придя в сознание, начал стремительно и жадно итти на поправку.

— Ну и натура! — восторгался врач. — Прямо против всякой медицины прет!

Против всякой медицины попер Баев и с нетерпением дожидался выписки из больницы. О Покойнике он говорил без всякой горечи и только удивлялся:

— С чего это он меня шарахнул? Вот оказия!.. Никогда он горячим не был. Все вроде с прохладцей. С чего же это он?.. Неужели водка его одолела?

Баеву напомнили, как он выступал на собрании и срамил дядю. Но шахтер мотал головой:

— Не-ет! Его этаким прошибить нельзя было! Он внимания никогда не обращал на разговоры. Кожа у него толстая. Не проткнешь словесным шилом!

— Может, кто научил его. Пьяного уговорили, вот он и сотворил…

— А кому надо было уговаривать? Для какой надобности?

— Кто их знает? Кого-нибудь ты, Баев, этак же поддел, а тот и сомусти родного дядю твоего.

— Не может быть! — не соглашался Баев. — Никак этого не может быть!

— Все может быть! — настаивали собеседники Баева. — Вот полеживаешь же ты теперь с починенной головой! Скажи спасибо, что на-совсем не укокали!

— Ничего не понимаю! — недоумевал Баев. Прекращал спор и задумывался.

И однажды кто-то произнес имя Никона.

Покойник сидел под арестом и тосковал.

На первом допросе, когда его спросили, за что он поранил своего племянника, он уныло и растерянно ответил:

— Ничего не помню… тово, пьян был… Вино, оно… тово…

— Ничего не помнишь, а фунтовым болтом метко целился в голову: чуть на месте не уложил Баева. Как же это так?

— Не помню…

Но на руднике помнили недавние похождения Огурцова и других хулиганов, помнили, что хулиганство было направлено только против ударников и комсомольцев и что и Огурцов вместе с другими дебоширами тоже ссылались на то, что были пьяны и, значит, невиноваты, — и поэтому за спиною Покойника искали настоящих виновников. Следователь знал, что Баев выступал на собрании и разносил лодырей и прогульщиков, разносил тех, кто срывает планы и мешает работать. Знал он также и о том, что Баев не пощадил и своего дядю. И, значит, была видимая причина гнева Покойника, толкнувшая его на нападение на племянника.

Следователь приставал к Покойнику:

— Что же тебя побудило нанести удар Баеву? Какая причина? Обидел он тебя, или ссора у вас была какая-нибудь?

— Ничего не было, тово… Выпивши я…

— Это не ответ. Ты и раньше, мне известно, пил. Но никогда же не бросался на людей.

— В голову, тово… ударило.

От Покойника так ничего и нельзя было добиться.

Но Степанида, встревоженная арестом Покойника, бегала по соседям и жаловалась и скулила. Она недоумевала, за что же мужика в тюрьме держат и почему кругом поговаривают, что его еще станут строго судить.

— Не сдюжил мужик, без памяти был. Неужто за это судить! Да Сергуша его за обиду-то простит! Непременно простит!

— Не станет суд Сергея-то слушать. Тут дело не личное…

Степанида вздыхала, охала и всплескивала горестно толстыми руками.

А с некоторых пор она задумалась. И как-то сначала робко, а потом уверенней затвердила:

— Научили это его… Подговорили!

— Кто же такие?

— Мало ли лихих людей… Может, супротивник какой Сергуши… Завистник. Может, вот Никон этот, Старухин, гармонист…

Имя Никона было Степанидой произнесено. И скоро оно докатилось до Зонова и до Баева. Зонов возмутился. Несмотря на все невероятие этого подозрения, Зонову показалось, что Никон мог выкинуть такую гадость. Он помнил ревнивые разговоры Никона о Баеве, помнил, что парень был уязвлен и пришиблен появлением лучшего, чем он сам, гармониста. И он почти поверил словам Степаниды.

Чтобы лучше удостовериться, он разыскал женщину и без всяких обиняков потребовал у нее:

— Рассказывай, как Старухин подбивал мужика на драку.