Исаак Блум – Невероятное преступление Худи Розена (страница 8)

– А ведь мир меняется, – заметил я.

– И это говорит парень с телефоном-«раскладушкой».

– Да я же не хочу… – начал я и осекся. – Оно просто защищает меня от… – Но это предложение мне тоже не хотелось заканчивать. «Раскладушка» защищала меня от всего, что отвлекает от чтения Торы: чтобы я не тратил время на просмотр видео, мемов, фотографий девчонок, одетых так же, как и та, которая только что до меня дотронулась. – Просто ощущается это по-другому. Если бы речь шла не о… нас, все было бы иначе. О нас говорят так, будто мы захватчики.

– А разве нет? В определенном смысле?

– Мы же никого не трогаем. Просто ищем себе место для жизни.

– Я, наверное, слышу только то, что говорит мама, – произнесла Анна-Мари. – Но, если вы построите эту многоэтажку, у нас ведь население города вырастет вдвое, да? Наверняка многое изменится.

Видимо, она права. В этом и состояла наша цель: сделать город другим – еврейские магазины, кошерные рестораны, новая синагога и учебный центр, эрув[35], Суббота – выходной день.

– Вряд ли это сделали старики, – заметил я, имея в виду рисунки на могилах.

– Да, скорее подростки. Потом будут хвастаться в соцсетях. Когда я говорю «такие гады бывают», я имею в виду – все люди гады.

Мы доработались до того, что пот выступил на подбородках, зато ни свастику, ни надпись на могиле Кантора было уже не опознать. Просто казалось, что кто-то шмякнул на надгробия темной грязи. Я приостановился, посмотрел время на телефоне – да так и ахнул.

– Мне нужно идти, – выпалил я.

– Мы почти закончили, – сказала Анна-Мари.

– Мне… мне нужно идти. Пропущу минху. Молитву. Можно хоть весь день пропустить. На математику хоть весь год не ходи – я, собственно, и не собираюсь. Но если пропустил молитву, тебя уводят за дровяной сарай и бьют ремнем еврейской вины.

Анна-Мари вытерла лоб и посмотрела на меня c ошарашенным видом.

– Сарай в фигуральном смысле, – прояснил я. – На самом деле у нас нет сарая. И ремня тоже нет.

– А.

– Я просто хочу сказать, что мне здорово влетит.

– Понятно. Мне самой закончить?

– Да. – Я встал, размял ноги. Увидел краем глаза какую-то фигуру у входа на кладбище, в темном костюме и шляпе. Впрочем, возможно, это просто заговорила моя совесть, потому что, когда я снова поднял глаза, там уже никого не было.

– Мы как, повторим? – спросила Анна-Мари, а потом поправилась: – В смысле, не это. Ну, ты понял, о чем я. Потусуемся.

Не хотелось ей улыбаться. Лучше сохранять невозмутимость – типа, тусоваться с симпатичными гойками для меня самое обычное дело. И все-таки я просиял. Губы растянулись сами собой. Я вовсю закивал, а потом поспешил обратно в школу.

Вернулся я с опозданием и весь в поту. Проскользнул на свое место рядом с Мойше-Цви и стал молиться. Минху нынче читал ребе Фридман, как всегда нараспев. Тон у него тихий, безмятежный – сразу забываешь про существование внешнего мира и про то, что находишься в блочном здании.

В душе воцарился мир, я покачивался взад-вперед и думал про Анну-Мари. Я по-прежнему переживал из-за рисунков на могилах, но душа так и пела – ведь мы с этим разобрались. А еще я до сих пор ощущал на локте ее пальцы – этим прикосновением она показала, что мы друзья. Нет, не только это. Девушка не будет дотрагиваться до парня, если речь идет о простой дружбе.

К концу службы я заметил, что ребе Мориц то и дело поглядывает на меня, а потом он подошел ко мне в узком коридорчике на выходе из бейс-медреша.

– Зайди ко мне в кабинет, – сказал он.

– У меня занятие.

– Это не просьба.

Тут я наконец посмотрел на него и понял, что он очень сердит. И вспотел. Хотя математик из меня никакой, я смог сложить два и два.

До того, как в прошлом году иешива приобрела этот участок, в главном здании находилась пресвитерианская церковь. Я мало что знал про пресвитерианцев. Знал только, что они христиане, потому что изображения Христа у нас были повсюду: на витраже, в резьбе над входной дверью.

Не сомневаюсь, что, когда в здании школы находилась церковь, кабинет Морица был кладовкой. Кабинетики наших раввинов были раскиданы по всему зданию. Кабинетик Морица был без окон, и дверь, открывшись, стукала по письменному столу. Стены без всяких украшений, только портрет Хафиц-Хаима[36] на стене.

– Хочешь газировки? – спросил ребе Мориц.

У Морица под столом стоит маленький холодильник, всем посетителям он предлагает газировки. Если увидят, что вы ходите по школе с бутылкой газировки, вас обязательно спросят: «Ты чего натворил?»

Потому что по газировке видно, что тебе влетело.

– Страшная жара на улице, – сказал ребе. – А газировка холодная.

Я молчал. Лучше первый ход оставить ребе. Может, он просто сердит на меня за опоздание к минхе.

Но ребе тоже молчал. Наклонился, открыл дверцу холодильника. Аккуратно выбрал банку газировки. Взял с покосившейся полки справа пластмассовый стаканчик, аккуратно налил в него газировки. Она пузырилась. Ребе отхлебнул, глядя на меня поверх стаканчика.

– Я не нашел на кладбище ни одной березы, – негромко произнес Мориц – могло показаться, что он обращается к газировке.

Мне хотелось ему возразить, что все не так, на кладбище полно берез. Но была одна проблема: я понятия не имел, как выглядит береза.

– А, ну да, видите ли, ребе, береза эта настолько изумительна, что совершенно невозможно находиться с ней рядом более или менее длительное время. Осмыслять ее великолепие лучше с безопасного расстояния, откуда можно… знаете, я бы, пожалуй, выпил газировки.

– Клубничной?

– Если есть, лаймовой.

– Отличный выбор.

Он придвинул мне бутылку через стол. Я вскрыл ее и жадно выпил. Пока пил, решил, что лучший способ действия – врать напропалую.

– Я ходил на могилу к дедушке, – сказал я ему.

– Зихроно ливраха. Да покоится в мире. А как его звали?

– Коэн.

– А по имени?

Имя на могиле я не запомнил, но решил сказать: «Мойше», потому что каждого четвертого еврея зовут Мойше.

– По матери или по отцу? – осведомился ребе Мориц.

– По матери, – быстро ответил я.

Ребе Мориц вздохнул.

– Иехуда, я знаком с отцом твоей матери. Он жив. Два года назад я видел его у тебя на бар-мицве, а прошлой весной на Пуриме.

Ребе не сочиняет. Я помнил оба этих случая. Да и дедушку любил, хотя изо рта у него плохо пахло.

– Ну, он уже выбрал себе место. Знаете, как оно бывает: особая скидка, если тебя хоронят на семейном участке.

– Ты помнишь, что сказано в Талмуде про ложь? – спросил у меня ребе Мориц.

– Она… горячо поощряется?

– «Истина – печать Пресвятого, да будь благословенно имя Его». Вот что там сказано. Раши поясняет, что там, где истина, там и Бог, а слыша лживые слова, мы ощущаем Его отсутствие.

Я очень отчетливо ощущал, что в кабинете чего-то не хватает.

К изучению Талмуда меня прежде всего подталкивало то, что потом можно будет побеждать в спорах. Но ребе мне не одолеть. Он – ходячая энциклопедия еврейского закона, выучил наизусть комментарии всех важнейших еврейских философов. У этого типа Раши в одном кармане, Ибн Эзра в другом, Нахманид[37] торчит из ящика стола – и все это готово выскочить наружу и раздавить меня одной только мощью своего совокупного знания.

– На могилах нарисовали свастики, – сказал я тихо. – Я их отмывал. Там еще была девушка, она их тоже заметила. Она мне помогала. Но я этого не делал. Не осквернял еврейских надгробий.

Ребе печально покачал головой.

– Ах, Иехуда. Ах, Иехуда, – произнес он.

Я тоже попытался изобразить печаль. Граффити меня расстроили и напугали. Но я испытывал гордость за то, что мы с Анной-Мари все поправили.

– Лучше бы ты это сделал.

– Что? – не поверил я. – Вы хотите, чтобы я осквернил еврейские могилы? Почему? Потому что это бы значило, что мы не окружены антисемитами? Что в Трегароне нас не ненавидят, не хотят изгнать отсюда, как изгнали…