Исаак Блум – Невероятное преступление Худи Розена (страница 33)

Анна-Мари обернулась, увидела маму, растянула рот в улыбке. А потом снова шагнула ближе, положила руку мне на плечо, приготовилась к продолжению.

Я сморщился, отстранился.

– Прости, дело в плече. Ты, может, еще не забыла, что в него попала пуля, и очень больно, когда ты…

– Ой, прости, я…

На самом деле про плечо я соврал. Я не поэтому отстранился. Целоваться с Анной-Мари было изумительно, и ради того, чтобы это продолжать, я был готов терпеть любые болевые ощущения в ключице.

Но я пока совсем не понимал, в чем смысл этих поцелуев. Не совсем понимал, готов ли отказаться от лучшего друга, которого только что вернул, от общины, которая почти приняла меня обратно, от семьи, в лоно которой возвратился. Они, может, и потерпят, если я буду с ней просто встречаться, но все вот это – совсем другое дело. И вообще, должен же быть предел тому, сколько заповедей я готов нарушить за один раз.

А еще – снова поцеловаться с Анной-Мари я хотел не раньше, чем мы поймем, что любим друг друга. И когда Дефиска отвернулась убедиться, что мама все видит, я сразу подумал, какой процент этого поцелуя был «за Худи», а какой – «против Моники».

– На самом деле все не так, – сказал я. – В смысле, мне действительно больно. Но я не поэтому, просто… Я просто не знаю, созрел я для этого или нет. И вообще не уверен, что когда-то созрею. Вот не уверен – и все, и, мне кажется, несправедливо заставлять тебя мириться с ситуацией, в которой меня мотает туда-сюда. Это вопрос выбора, про который я тебе рассказывал на примере енота. Или есть еще пример пиджака, как если ты под ним голый, так что, даже если пиджак тебе не по вкусу, снять его – значит…

– Худи?

– И еще помнишь – ты сама мне говорила, что можешь быть со мной совершенно честной именно потому, что мы из разных миров? Я потом это обдумал и очень обиделся, потому что решил: значит, дело не во мне. А в том, из какой я общины. Но теперь я все понял, и я разделяю твои чувства. У каждого из нас есть что-то свое, что больше никому не принадлежит, и я не хотел бы…

– Худи.

– Чего?

– Можешь не продолжать. Я все поняла.

Она похлопала меня по другому плечу, еще раз глотнула из стаканчика и зашагала к дому через газон, на котором раньше стояла табличка.

Я наблюдал за ней с тротуара, мама ее – из окна. Когда мэр перевела взгляд на меня, я махнул ей рукой. Она сделала шаг назад и пошла открывать дочери.

Я побрел по улице, внутри пустота. Направлялся я на свадьбу, там много еды, будет чем себя заполнить.

После свадьбы Зиппи уехала от нас. Мне раньше всегда казалось, что после ее отъезда в доме станет темно и холодно. Мне действительно стало темно и холодно, но не только из-за ее отъезда. Она увезла с собой ноутбук, папа отключил вай-фай – и я вновь погрузился в темные века.

Я лишился основной ниточки, связывавшей меня с миром. С вайфаем я привык смотреть новости, листать комментарии, читать антисемитские посты онлайн-троллей. Радости это не доставляло, но я хоть понимал, что творится в мире.

Возникли и другие проблемы. Я вдруг оказался старшим в доме. А у старшего ребенка в семье куча обязанностей. Например, мама иногда присылала мне со второго этажа эсэмэску с просьбой «нагреть духовку до 180». Приходилось допетривать (не прибегая к помощи ребе Гугла), что такое духовка, как ее включают и что там в ней за 180.

Градусы, понятное дело. Это мне Зиппи сказала по телефону. Я в таких случаях обычно просто звонил Зиппи.

– Кстати, – продолжила она, – сегодня самый подходящий день, чтобы ты облажался. Желаю сжечь чесночный хлеб.

– Ты хочешь, чтобы я сжег…

– Да, до угольев. Чтобы весь дом провонял дымом. Мне нужен неоспоримый повод, чтобы к вам прийти и спасти положение. У меня для тебя кое-что есть.

Я все выполнил. «Позабыл» включить таймер и «вспомнил» только тогда, когда из духовки поползли завитки дыма.

Трудно притворяться, что ты забыл такую ерунду. В школу мне предстояло вернуться только в следующей четверти, дома я скучал. Стал читать еврейские книги – читал бы другие, но больше в доме у нас читать было совсем нечего, разве что этикетки на бутылках с шампунем и мои школьные учебники.

Когда мама вышла на верхнюю площадку лестницы и объявила мне, что запах дыма «отвлекает» ее от работы, я заверил, что Зиппи уже на подходе и сейчас все исправит.

Зиппи приготовила отменный ужин: макароны, чесночный хлеб, салат. Потом мы с ней навели порядок в кухне – родители ушли наверх работать, девочки отправились на улицу выяснять, какими еще пятнами от уличной грязи они могут порадовать нашу новую прачку (меня).

Посуда в сушилке, солнце село, в кухне темно, мы с Зиппи остались вдвоем у стола. Немного посидели молча. Потом Зиппи потянулась к сумке, стоявшей рядом со стулом. Вытащила какой-то прямоугольник, положила на стол, подтолкнула ко мне.

Глаза не сразу привыкли к темноте, но потом я все разглядел. Айфон.

– Что это? – спросил я.

– Смартфон, Худи. Уж ты наверняка видел их в…

– Нет, я знаю, что это такое. Просто… – У парочки моих друзей были смартфоны, но там стояли фильтры, которые, по сути, превращали их в «раскладушки» без крышки.

– Мне нужно домой, я понятия не имею, когда папа спустится, так что говорить буду коротко. Телефон без фильтров. Никто не отследит, что он у тебя, потому что он оформлен на нас с Йоэлем. То есть все чисто, Худи. Если ты… ну, не знаю… захочешь смотреть порнографию, он тебе ее покажет.

– А ты могла бы дать мне более точные указания? – осведомился я. – Ну, так, спрашиваю из любопытства: где ищут порнографию? Задают вопрос Сири? Сири, покажи порнографию.

Я шутил, но Зиппи не засмеялась.

– Его сперва нужно включить, – сказала она.

– Я просто таким странным способом хотел сказать тебе спасибо.

– Это я поняла, – ответила Зиппи. Выглянула сквозь дверь в темный коридор. Заговорила быстро, негромко: – Слушай: да, и эта религия, и эта жизнь несовершенны. Если ты ждешь от традиции совершенства, тебя постигнет разочарование. Если ты ждешь, что все вокруг будут чисты и набожны, они тебя тоже разочаруют. Но подходы к жизни могут быть разными. Не слушай тех, кто станет это отрицать. Да и обойти можно почти все что угодно. Существуют VPN-сервисы, чтобы обходить интернет-фильтры. Секретные телефоны без фильтров. А как уж ты всем этим распорядишься – твое дело. Можешь смотреть с Сири порнографию, можешь стримить уроки по Талмуду на Ютубе. Выбор за тобой. Да и в любом случае – ничего другого у меня для тебя нет.

Я включил телефон.

Зиппи встала, закинула сумку на плечо, подошла к двери, остановилась.

– И еще кое-что, – сказала она. – Давай сразу договоримся, что, если папа про это проведает, я все буду отрицать.

– Соврешь ему про телефон? – уточнил я.

– Про какой телефон? Я вообще не понимаю, о чем ты. Ни к чему тебе даже думать о подобных вещах. Единственный способ жить праведной жизнью – строго выполнять все предписания и бежать искушения.

Зиппи выскользнула из дома. Я скользнул наверх, к себе в спальню.

Еще час я загружал и просматривал приложения соцсетей. А потом – быстренько, чтобы не испугаться, – сфотографировался прямо на кровати и послал фотографию Анне-Мари. «Вот, смотри, впервые запостил селфи. Все правильно?»

Мы с ней не разговаривали с того нашего прерванного винного поцелуя – и я боялся, что она не ответит. А она – моя единственная, помимо телефона, связь с тем, другим миром. Она – единственная, кто вместе со мной прорабатывает травму. А еще она мне нравится. Она важный для меня человек. Мне очень нужно, чтобы она ответила.

Прошло несколько минут. Я уже решил было, что больше она мне не напишет никогда, и тут пришел ответ.

«Ржунемогу, – написала она, прислав несколько плаксиво-смешливых эмодзи. – Ничего ты не запостил. Просто отправил мне жуткую фотку с номера, которого я не знаю, так ведут себя приставучие фрики. Кстати, от этих твоих усиков все только хуже».

Я просиял, глядя в телефон.

А потом отправил ей закольцованное видео, на котором младенец пляшет на столе, потом еще кота, который что-то со стола сбросил, потом собаку за клавиатурой компьютера, тетку за рабочим столом, которая от счастья вскинула вверх руки.

«А как теперь? – написал я. – Теперь правильно?»

Она отправила мне видео, на котором женщина отчаянно трясла головой.

«Но ты у нас обучаемый. Начнем с проработки гифов. Главное правило: не пользоваться ими. Никогда».

Я отложил телефон в сторону и уставился в потолок. Миг – и мысли потерялись среди протечек и паутины трещин.

Я думал о том, люблю ли ее по-прежнему. Трудно сказать. Может, она была права, когда сказала, что я совсем не знаю, что такое любовь, – Анна-Мари вообще часто бывает права. Я знал одно: мне нужно ее присутствие в моей жизни и, может, это «нужно» и есть своего рода любовь.

На покрывале заурчал телефон. Еще одно сообщение от Анны-Мари, на этот раз какой-то линк.

Я нажал на него. Страница на сайте Университета Нью-Йорка. Я прокрутил вниз и понял, почему Анна-Мари мне ее прислала. Там был раздел об «учебном партнерстве». И говорилось, что университет заключил соглашение с Иешива-университетом: можно брать курсы и тут, и там.

«Будем учиться вместе?» – написал я.

«Ага, – ответила она. – Только это тебе придется ходить к нам в универ. У меня нет ни одной длинной юбки».