Исаак Блум – Невероятное преступление Худи Розена (страница 32)

Я сидел в сторонке и потягивал сок из пластикового стаканчика. Голова была занята мыслью, что ведь это именно я спас проект по строительству многоквартирного дома, и когда следующей осенью члены общины будут праздновать там новоселье, произойдет это благодаря мне. Никто мне не сказал за это спасибо, однако благодаря ребе Таубу мне хотя бы снова смотрели в глаза, что было классно – приятное чувство, когда ты для окружающих не пустое место.

Я совсем задумался и не сразу заметил, что Мойше-Цви поставил рядом со мной стул. Он вспотел после танца. Мы с ним виделись всего-то пару раз после… той истории, и только в синагоге. Ни разу не говорили. Я все еще злился на него за то, что он не пришел ко мне в больницу.

Мойше-Цви на меня не смотрел. Я на него тоже. Мы оба смотрели на танцпол, где мужчины, сцепившись локтями, кружились в своих костюмах.

За танцами я наблюдал уже почти час. Мне год назад довелось потанцевать на свадьбе у Вассерштейна – мы там все кружились с друзьями и родичами. Тогда я чувствовал себя частью целого, к которому безусловно принадлежал. Теперь я чувствовал себя посторонним и сам не знал, частью чего являюсь, если являюсь вообще.

«Часть» – самое подходящее слово. Я будто бы вырос из пиджака, и он больше не часть меня – его отдали другому. Но этот пиджак у меня единственный. И под ним я голый. Не то чтобы мне так уж хотелось его носить, но и без него плохо – что мне теперь остается?

– Привет, – поздоровался Мойше-Цви.

Я не ответил. Чувствовал, что ему неловко, и совсем не хотел ему помогать.

– Худи, – начал он. Довольно громко – иначе сквозь музыку не услышать.

– Говори, Мойше-Цви. Если тебе есть что сказать, говори.

– Да, конечно. Разумеется. Я просто хотел сказать, что не приходил к тебе в больницу, потому что… мы с папой разошлись во мнениях. Я… после всей этой истории я сел перечитывать «Санхедрин», чтобы лучше во всем разобраться. А там сказано, что спасший одну еврейскую душу спасает все человечество. Я думал, это значит: еврейские души важнее других. Я и сейчас так считаю. Но дальше там сказано то же самое, только без слова «еврейская». Сказано, что спасший душу спасает все человечество. А определения души нет. Просто сказано «душа». Любая душа, хоть еврея, хоть гоя.

Мы немного посидели молча.

– Это ты таким образом извиняешься? – уточнил я. – И хочешь сказать, что ты на моей стороне?

Он промолчал. Я принял это за положительный ответ.

– Ладно, – кивнул я. – Извинения приняты.

У меня, если по-хорошему, не то чтобы был какой-то выбор.

Он посмотрел на меня так, будто ждал рукопожатия или объятия. Но я оставил его в подвешенном состоянии. Пусть еще немного помучается от неловкости.

– Рад слышать, что ты хорошо продвигаешься в учебе, – сказал я ему.

А потом достал телефон, давая понять, что разговор окончен. Прикинулся, будто получил сообщение – вгляделся в экран, сделал вид, что читаю. И тут мне правда пришло сообщение. От Анны-Мари. «Я, пожалуй, пойду домой».

«Может, тебе удобно будет по дороге на выход пройти мимо моего стула?» – написал я.

Она не ответила, но потом я увидел, что она огибает построенный к свадьбе шатер. Мойше-Цви ее тоже заметил. Я увидел страх у него на лице. Он встал, похлопал меня по плечу и снова пошел танцевать.

Я отодвинул его шезлонг чуть подальше, чтобы Анна-Мари не сидела уж совсем рядом. Она села. На лице читалось облегчение.

– Я одну штуку не понимаю, – сказала она. – Супругам разрешается друг до друга дотрагиваться, верно? Но на свадьбе они не могут танцевать вместе.

– На людях и супругам нельзя друг друга касаться, – пояснил я. – У нас не хвастаются своим телом.

Она посмотрела на меня, как обычно, пытаясь сообразить, согласен я с таким толкованием или нет, обижусь ли, если она его раскритикует.

– Я просто не могу понять, почему это так важно, – сказала она. – В этой жизни невозможно переживать за все на свете. Зачем тратить время на переживания о том… что вроде совсем не важно?

– Если ты считаешь, что это важно для Бога, ты просто обязана об этом переживать, – заметил я.

– Ну, пожалуй, – согласилась она. – Это не сильно отличается от всего того, от чего мама слетает с катушек. – Она немного помолчала. – Но я не хочу становиться фанатиком, Худи. Я хочу жить разумно. И переживать только о том, что действительно имеет значение. Нам что, на роду написано быть фанатиками?

– Я не уверен, что «на роду написано» – подходящее выражение. У каждого есть определенная свобода. Сложнее всего сделать выбор. Пока ты маленький, выбор за тебя делает кто-то другой. Выбирает за тебя направление. А потом ты достигаешь возраста, когда можно бы и отказаться от этого выбора, но ты уже на этом пути. И возвращаться долго.

– А ты как считаешь, стоит возвращаться? Чтобы стать собой? Ну, или тем, кем хочешь быть?

– Угу. Согласен, стоит. Но что-то мелкое в душе все твердит, что лучше бы вообще без этих выборов. Ну, как если бы, допустим, меня прямо сейчас укусил больной бешенством енот, у меня бы пошла пена изо рта и все такое – тут мне вообще не пришлось бы переживать. От меня уже ничего не зависит. И так оно проще. Я бы просто пошел с тобой танцевать, и всем было бы все равно, потому что я уже не могу ничего выбирать, по причине своего бешенства.

Мы немного посидели тихо. Хотя какая уж тут тишина. Орала музыка. Ее наверняка было слышно по всей округе.

Нам вообще-то не полагалось сидеть вместе, поэтому мы слегка отвернулись друг от друга. Тем не менее Анна-Мари искоса глянула на меня.

– Погоди. Получается, что в этом сценарии я танцую с бешеным? И зачем мне оно надо?

– Угу, я тебя услышал. И верно, неразумный выбор с твоей стороны. – Я рассмеялся. – Я просто хотел сказать, что… Короче. Забудь. Попробую стащить нам вина?

– Да, пожалуйста, – кивнула Анна-Мари. – Я собиралась выбесить Монику тем, что пойду на эту свадьбу. Но если я еще и явлюсь домой пьяной… Вау. Она с катушек слетит.

Я дошел до стола, где стояли напитки, взял два пластмассовых стаканчика, наполнил кошерным вином. Ничего я, в принципе, не «стащил». На свадьбе, если тебе хватает роста дотянуться до стола с вином, тебе разрешено пить. Сам я на самом деле вино совсем не любил, но Анне-Мари идея выпить, похоже, пришлась по душе.

Вернувшись к шезлонгам, я передал один стаканчик Анне-Мари. Она пригубила и скривилась.

– Фу, сладкое какое.

– Ну, если ты знаешь лучший способ покрасить зубы в бордовый цвет, давай, делись.

Анна-Мари улыбнулась мне через бортик стаканчика.

– Проводишь меня домой?

Я посмотрел на гостей. Они все танцевали. На нас никто не смотрел. Никто меня не хватится. Я кивнул, и мы тронулись в недальний путь.

Дефиска вывела меня через газон на улицу, а дальше, там, где нужно было повернуть налево и пройти полквартала до ее дома, почему-то пошла прямо. Мы зашагали по улице, миновали «наше» дерево – я, впрочем, сомневался, что она тоже так его называет.

Шли молча. Только каблуки туфель цокали по тротуару, а вдали грохотала музыка.

Занятно: получить пулю не так больно, как получить отказ от любимой девушки. Когда Анна-Мари сообщила мне, что любовь наша не взаимна и отродясь такой не была, я подумал, что никогда больше не захочу ее видеть, никогда не смогу чувствовать себя рядом с ней свободно.

Но вот мы шли с ней вдвоем по тротуару, и я испытывал те же чувства, что и тогда, когда мы сидели вместе на диване. Я – дома. Если не считать Зиппи, Анна-Мари – единственный человек, которому я могу полностью открыться. Она – единственная, с кем у меня общая травма, кто вместе со мной пережил этот ужас, самый страшный миг моей жизни. Рядом с человеком, от которого ничего не нужно скрывать, было на удивление спокойно.

Неловкость появилась, только когда мы добрались до ее дома. Анна-Мари остановилась на тротуаре, посмотрела снизу вверх мне в глаза. Когда мы познакомились, мы были одного роста, но за последние месяца два я вырос примерно на сантиметр.

Она отхлебнула из стаканчика, блеснула бордовой улыбкой.

– У меня изо рта пахнет спиртным? – поинтересовалась она, придвигаясь ближе.

Пахло. Пахло сладостью – и винной, и какой-то другой, человеческой. Это опьяняло, причем опьянение было не от вина.

– Нет, – соврал я.

– Блин. Чего доброго, мама вообще не заметит.

Солнце садилось, дом у нее за спиной казался темным и безжизненным. Анна-Мари отхлебнула еще. Потом придвинулась вплотную, приблизила губы к моим губам.

– А теперь? – спросила она.

А потом губы ее коснулись моих губ, рука моя опустилась ей на бедро, а ее рука мне на предплечье – больно было до жути. Но хоть вкус вина теперь казался не таким ужасным.

Поверх объятия и поцелуя я вел счет всем нарушениям галахи, которые мы совершали, вот только считать было сложно, потому что пальцы ее поглаживали мне затылок.

Тогда, в скорой, я пообещал Богу, что больше не нарушу ни одного из его установлений. Сейчас я даже не искал себе оправданий. Просто надеялся, что Бог занят чем-то другим и просто не заметит, что двое подростков целуются на тихой пригородной улочке.

Через миг мы расцепились, встали на расстоянии вытянутой руки. Сердце у меня бу́хало, дыхание стало быстрым, прерывистым. Я увидел через ее плечо, что в доме зажгли свет. При свете стала видна фигура мэра: она стояла у окна гостиной и таращилась на нас.