Исаак Блум – Невероятное преступление Худи Розена (страница 22)

Мориц знаком велел мне открыть эту дверь.

– Я теперь буду горбуном? – спросил я у него.

Он не ответил.

– Я пошутил. Про это в одной книжке написано. Там один урод живет на чердаке собора, и спина у него вся кривая. А в конце он умирает от голода. Очень воодушевляющая история. Советую…

– Иехуда.

– Да, ребе.

– Заходи.

– Да, ребе.

В комнатушке стояли одна деревянная парта, один деревянный стул, крошечное окошко было с матовым стеклом. Если бы сквозь стекло не проникал лучик света, можно было бы подумать, что ты в темнице.

– Садись куда-нибудь.

– Тут нет особого выбора.

Мориц промолчал. Я сел.

– Ребе Фридман останется с тобой ждать, – сказал Мориц.

И вышел из комнатушки. Я слышал на лестнице его удаляющиеся шаги.

– Сожалею, что до этого дошло, – сказал ребе Фридман. Он, в отличие от ребе Морица, умел подавлять свой гнев. Если он на тебя сердился, на лице его появлялась печаль. Глаза начинали слезиться. – Твое присутствие и нынешнее положение станут отвлекающими факторами для твоих одноклассников, – продолжил он. – Мы не можем допустить, чтобы твои неуместные и нечестивые мысли распространились и на других. Учащемуся иешивы и так хватает забот, ибо он один из служителей Господа.

Ребе Фридман, как и ребе Мориц, рассуждал о моем «положении» так, будто я подхватил какую-то заразу, страшную болезнь, которая может передаться моим одноклассникам воздушно-капельным путем. Если меня не изолировать, дело может кончиться эпидемией. И тогда все мы будем разгуливать по кампусу в шортах и топиках, под ручку с шиксами в бикини, и слушать непотребную поп-музыку на новеньких смартфонах.

– А вы мне можете сказать, что именно я сделал «не так»? – поинтересовался я. – Когда попытался вернуть первозданный вид оскверненным надгробиям? Или когда случайно не попал под нападение гонителей нашей религии?

Фридман не ответил. Видимо, решил, что на самом деле никакие это не вопросы, и, в принципе, имел на то полное право: мой тон явно был саркастическим, потому что я это я. И, пожалуй, не так уж я недоумевал по поводу того, что именно сделал «не так». Я встречался с дочерью гонительницы-мэра и в их глазах встал не на ту сторону в войне за передел сфер влияния. Чего я не понимал – почему вся эта история развивается столь стремительно. И что со мной будет, если я не смогу вернуться обратно.

В комнате было жарко и душно, но по спине у меня пополз холодок.

– Я отстану по математике и языковому мастерству, – сказал я, а потом (на эти предметы всем было наплевать) добавил: – И по геморе.

Фридман только отмахнулся от моих слов.

– Я поговорил с ребе Таубом. Он, ребе Тауб, согласился прийти и побеседовать с тобой. Личный разговор с ребе Таубом – это большая честь. Ребе Тауб – мудрый, великий человек. Ты будешь находиться в этом помещении, пока он – с божьей помощью – не приедет к концу недели.

Я хотел смутить ребе Фридмана своей иронией, но ничего не вышло. С ним такое не работает. Он непрошибаем. У него отсутствует чувство юмора, а еще он лишен уязвимости ребе Морица, который его моложе.

Тут младший из двух раввинов снова появился на пороге – со стопкой книг в руках. Среди них было четыре тома Талмуда. Тетрадь для записей. Он вытащил из кармана ручку и листок бумаги.

– Иехуда, на твоей совести и хет, и пеша[71]. Ты согрешил против Хашема, после чего полагаются чуве[72] и покаяние. Но, кроме того, ты согрешил против своих единоверцев, своих друзей, родных, своего народа. Придется тебе просить у них прощения.

С тем, что, общаясь с Анной-Мари, я, возможно, согрешил против Бога, я еще мог согласиться, но мне было решительно невдомек, чем я осквернил друзей или родных. Я не видел во всем этом никакой пеши, поскольку не руководствовался тягой к бунтарству.

– Это не пеша, ребе, – возразил я.

– Разумеется, пеша. Ясно как день.

Ребе Мориц положил передо мной листок бумаги. На нем был список страниц и фрагментов из Талмуда.

– Изучишь эти страницы и будешь переписывать фрагменты в тетрадь, пока не заполнишь ее. Будешь читать осмысленно – поймешь, что именно ты совершил, и, с Божьей помощью, станешь на путь чуве, раскаяния. Выходить отсюда можешь только на обед и на молитвы.

– А у вас, это, есть ведро, чтобы в него пи́сать?

– В уборную тоже можешь выходить.

Когда они удалились, я уже вознамерился совершить настоящую пешу и оставить гемору неоткрытой на столе. Но в этой тесной каморке все равно нечем больше было заняться, поэтому я открыл первый том. Не без труда разобрал, что написано на первой странице. По-еврейски я читаю плохо, так что никак не мог докопаться до смысла.

Жаль, не было рядом Мойше-Цви. Он всегда быстренько вводил меня в курс дела перед опросами.

Я решил, что можно переписывать фрагменты в тетрадку, вообще не вдаваясь в их смысл, этим и занялся.

Через пару страниц разболелось запястье, я встал, подошел к окну. Попытался выглянуть наружу, но стекло было матовым, различались только цвета вдалеке: зелень травы, синева неба.

Я вернулся к тетрадке. От скуки и монотонности хотелось завыть. Я понял, что даже не знаю, который час, ведь папа конфисковал мой телефон.

Я чувствовал себя принцессой из сказки, которую заперли в башне без часов и мобильника, а вокруг сплошные чудовища. Вот бы появился Прекрасный Принц и спас меня. Полагаю, что моим Прекрасным Принцем пришлось бы стать Мойше-Цви – других кандидатов просто не наблюдалось. Впрочем, из него дельного принца не выйдет. По-хорошему, прыщавый педант, любитель поковырять в носу, в принцы не годится. Да и не ждал я от него таких подвигов после того, как он со мной обошелся на Шахарис.

Я смотрел в окошечко, пытаясь сообразить, не разгляжу ли размытые силуэты деревьев, и тут раздался стук в дверь. Я думал, это ребе Мориц пришел проверить, чем я занимаюсь. Но на пороге стоял Мойше-Цви.

– Мой принц! – воскликнул я, когда за открытой дверью появилась его белесая физиономия.

– А, значит, правду они говорят об одиночном заключении. У тебя уже крыша поехала.

Мойше-Цви, как и до него ребе Мориц, явился с книгами: очередными томами Талмуда, которые добавил к моему собранию. Только Мойше-Цви положил их на край парты.

– Что, блин, происходит? – спросил я его.

Вид у Мойше-Цви оказался… смущенный. Что с ним редко бывает. Он у нас витает в облаках, ему не до физических выражений собственного дискомфорта. А сейчас у него был вид человека, который многое хочет сказать, но с чего начать, не знает.

– Меня что, отправили… в херем? – спросил я у него.

Я и сам сообразил, что меня типа как изгнали, но пока не понял, насколько это официально.

– Да, – ответил Мойше-Цви. – Причем, как я понимаю, из школы и из общины. Вряд ли кто-то будет с тобой разговаривать.

– Поэтому никто меня сегодня утром и не замечал? Хаим? Рувен? Не хотели, чтобы им влетело от ребе Морица?

– Не так. Морица они не боятся. Но ты согрешил против них.

– Ты действительно в это веришь?

Я уже успел сообразить, что папа предвзято относится к ситуации. Ему главное – собственные амбиции. А раввины не те, кто я думал. Им важнее держать меня в повиновении, чем следовать заветам собственной веры. И я думал, Мойше-Цви подтвердит мои догадки.

– Ты должен был быть с нами, – сказал он.

Говорят, что предательство – это нож в спину; таким ножом и стали для меня слова Мойше-Цви – рана, дыра во внутренностях.

– Ради чего? – спросил я. – Чтобы меня тоже избили? Сломали руку? Пустили кровь? Изодрали цицес в клочья?

– Да, – подтвердил Мойше-Цви, торжественно склоняя голову. – Я тебе уже сказал, что буду учить за тебя Тору, и так и сделал. Мы с отцом все выходные учили ее за тебя. Давай. Садись.

– Сам садись.

– Хорошо.

Мойше-Цви теперь ничем не отличался от ребе Гутмана.

– «Хорошо»? Ничего не хорошо, паскудняк[73] ты безмозглый.

Мойше-Цви сделал вид, что сейчас уйдет.

– Я не буду умолять тебя остаться. Ты ж сам хочешь мне рассказать, как учил Тору. Я тебя знаю.

– Ну ладно, – ответил он без тени улыбки. Сел, открыл одну из книг. – Худи, – начал он, тем самым официально приступив к уроку, – давай представим себе, что сейчас Суббота. Суббота, ты идешь домой из синагоги. Перед тобой обрушивается здание. Под завалами десять человек. Девять гоев, а с ними я. Ты решишься нарушить Субботу, чтобы вытащить меня из-под обломков и спасти жизнь мне и всем остальным?

– Понятное дело. Если от этого будет зависеть твоя жизнь, я сделаю все, что…

– Замечательно. Давай теперь представим себе то же самое. Но меня в здании нет. Там одни гои. Ты будешь ради них нарушать Субботу?

– Ну… да.