Исаак Блум – Невероятное преступление Худи Розена (страница 20)

Первую минуту мы молчали.

– Я пыталась, – сказала она.

– Да, знаю.

– Подумай, Худи. Подумай. Все это может для тебя плохо кончиться – совсем плохо. Доиграешься – и будет уже слишком поздно.

– На меня злятся сильнее, чем на этих придурков, которые избили наших.

– А тебя это удивляет? На язык ты у нас скор, но при этом тугодум. Скажи спасибо уже за то, что они вообще на тебя смотрят, пусть и с презрением.

– Спасибо за эти утешительные…

– Оно мне надо – тебя утешать? Ты бы понял наконец: от тебя ждут совершенно не того, чего ждут от них. Причем ждут этого и твоя община, и наш Бог.

Услышав слово «них», я вспомнил дом Анны-Мари. Да, цвета там другие, но стулья, батончики и отношения точно такие же, как и у нас.

– Не знаю, – сказал я. – Если подумать, разве мы такие уж…

– Разные? Да. Так Бог заповедал. Именно нашему народу он дал свою Тору. И тебя будут шпынять, потому что от тебя ждут совсем другого. А такого ждут от неевреев. В прошлом гои всегда плохо обращались с евреями, и, по их ожиданиям, так оно будет и дальше. Они видели, как один и тот же сюжет разворачивается снова и снова, и, по их ожиданиям, он будет повторяться еще и еще. Именно поэтому – то есть это одна из причин – мы и держимся вместе, как вот сейчас, – продолжала Зиппи, показывая рукой на нашу внушительную толпу. – Потому что знаем, что в этом враждебном мире можем положиться друг на друга. Но если ты покажешь своим соплеменникам, что на тебя они положиться не могут, ты совершишь худшее из всех возможных предательств.

Как тонко подметила сестричка Зиппи, когда мы с такой приятностью возвращались домой из магазина, я скор на язык. Но, когда мы добрались до дома, я не проронил ни слова. Мне даже адвокат не понадобился – я и сам вспомнил свои права, проистекающие из Пятой поправки.

Папа говорил со мной примерно минуту. Видимо, ему не по силам было беседовать со мною в доме, поэтому он придержал меня на крыльце, пока остальные заходили внутрь.

Он подчеркнуто не смотрел мне в глаза. Мы стояли снаружи в гаснущем свете дня. Папа уставился мне за плечо, на линию горизонта. Наверху открылось окно, я понял, что Хана выбирается на крышу. Надеялся, что она хоть что-нибудь в нас метнет, но так ничего и не прилетело.

– Завтра, Иехуда, я не смогу смотреть коллегам в глаза. И что я скажу общине, когда приду в синагогу? Что подумают в городском совете? На что мне опереться? И все это из-за тебя. Ты навлек на нас позор. Как так? – спросил папа. – Как так? Человек всю жизнь отдает служению Богу, служению своей общине, а сын его думает только о себе. Как так?

Я хотел было ответить, но тут понял, что он не со мной говорит. Смотрит мимо, сквозь, в обход.

– Мой единственный сын. Как так, Господи? В чем смысл всего этого? На новом месте, среди чужаков, мой единственный сын от нас отвернулся!

Ростом я был уже почти с него и понемногу начал входить в тело. Подумал, сможет ли он отнести меня на гору. Если бы ему это удалось, уверен, он безропотно совершил бы жертвоприношение. Если бы после этого ему позволили построить многоквартирный дом и обтянуть его эрувом, он пролил бы мою кровь.

Я шагнул к двери.

– Ты больше не будешь видеться с этой шиксой, – негромко произнес папа, обращаясь к кроваво-красному горизонту. – Ходить будешь только от дома до школы и обратно. Дверь своей спальни всегда будешь держать открытой, и чтобы, заходя к тебе, я видел тебя только с геморой в руках. Я не позволю тебе больше нас позорить.

Он протянул ко мне руку. В первый момент я подумал, что для пожатия, но ладонь его была развернута вверх.

Я знал, в чем дело, но притворился, что не понял.

– С этого дня, – пробормотал папа, – он тебе больше не понадобится. Ты будешь либо в школе, либо дома.

– Мойше-Цви уроки по Талмуду присылают в сообщениях. Там есть номер, ты туда пишешь, тебе присылают обсуждения геморы и…

– Нет.

Я запустил руку в карман. Открыл телефон, чтобы отправить Анне-Мари объяснение, но папа вынул телефон у меня из пальцев.

А после этого он шагнул к двери, переступил порог. Закрыл дверь за собой. Я стоял и смотрел на закрытую дверь, не понимая, можно мне войти или нет. Даже подумал, не лязгнет ли изнутри засов.

– Как думаешь, сколько времени у меня уйдет на строительство конуры, чтобы туда можно было поместиться? – спросил я у крыши крыльца.

Я хоть и не видел Хану, но чувствовал, что она где-то надо мной.

– Дать тебе молоток? У меня их несколько, – предложила она.

– Нет, я просто… так, а откуда у тебя молотки, тем более несколько?

– Не твое дело.

Я представил себе, как она сидит на крыше, подтянув колени к груди. Хотелось влезть туда же. Мы бы просто посидели тихонько рядом, посмотрели, как садится солнце. Но вряд ли стоило так рисковать. Приятно окунуться в прохладные воды Амазонки – но только пока пираньи не начнут сдирать с тебя мясо.

– Худи, мне очень тебя жаль.

Похоже, Хана, подрастая, меняется – вон, сочувствовать научилась.

– Почему тебе меня жаль?

– Сам потом увидишь.

А может, и не научилась.

– Но мне правда тебя очень жаль.

Глава 9,

в которой появляются антисемитские хашбрауны

Я попытался заснуть. Вот только сон – одна из тех штук, где успех обратно пропорционален затраченным усилиям. Чем старательнее ты себя усыпляешь, тем меньше у тебя шансов на успех. Нелегко было спать с открытой дверью, но этот пункт находился в самом конце длинного списка причин, препятствующих сну. Я думал про папу, Бога, Анну-Мари, нападение на моих друзей.

Там, у Анны-Мари на диване, мне было уютно как дома, а теперь, в собственном доме, я чувствовал себя чужаком.

Сколько я ни считал диких ослов, сколько ни говорил себе: «Так, Худи, пора баиньки, дружище», сколько ни слышал за стеной голос Лии: «Ты чего сам с собой разговариваешь, крыша поехала?» – сна не было ни в одном глазу.

Уже глубокой ночью я встал и пошел в кухню. Сказал себе, что перекусить, хотя есть и не хотелось.

Зиппи спала, уронив голову на стол, длинные волосы разметались во все стороны. Рядом с ней на столе стоял закрытый ноутбук. Я взял себе стул и открыл компьютер.

Я хотел отправить сообщение Анне-Мари, рассказать ей, что случилось. Что эсэмэску мне не послать. С городского телефона не позвонить – ее номер у меня в мобильнике. А если она мне напишет? И я не отвечу. Что она подумает? Что она мне не нравится? Что я решил ее бросить? Даже думать об этом было физически больно. Нужно было так или иначе с ней связаться.

Открыл страничку, где она выкладывала видео с танцами. Там было видео, добавленное накануне, но его я смотреть не стал, потому что было еще одно, снятое сегодня вечером. Было видно, что на нем она не танцует. Я щелкнул по нему.

Лицо Анны-Мари было совсем рядом с камерой. Бледная, под глазами темные круги. Говорила она негромко, голос срывался:

– Я уверена, многие уже слышали, что сегодня… случилась одна вещь. И я… я просто хочу сказать, что я с этим не согласна. Знаю, всех бесит эта фигня, когда в школе говорят, что все люди разные, что нужно это принимать и относиться с пониманием и вообще. Но это не фигня. У меня появился новый друг – я не буду называть его по имени, и я осознала, что это не фигня. Люди, которые на вас не похожи, действительно могут вас многому научить. Увидев человека, не такого, как вы, не отталкивайте его. Протяните ему руку. И может… может, вы узнаете что-то важное. Вот… вот что я хотела сказать. Простите, что так серьезно. Я почему-то все время запинаюсь. И сбиваюсь.

Эти видео согрело мне душу. Даже слишком сильно согрело. В груди бушевало пламя. Казалось – я сейчас сгорю дотла. Папа утром спустится и спросит: «А где Худи?» А Зиппи такая: «Худи? Да вон он, кучка пепла. Лучше не садись на этот стул, штаны перепачкаешь».

Рядом с видео был наборчик этих штук, которые на «х». Хештегов? Хашбраунов? Ладно, знаю я, что они называются хештеги, но хашбрауны очень вкусные. А под хештегами – ссылки на пару свежих новостей. Первая на местную газету, зато еще две – на большие новостные сайты, которые читают по всей стране. Я щелкнул по одной из них.

Там говорилось, что совершено нападение на молодых людей из «недавно образовавшейся» еврейской ортодоксальной общины в Трегароне. Подозреваемым удалось скрыться. После этого община попыталась провести несанкционированное собрание в кошерном магазине, где образовалась такая толпа, что полиции пришлось, из соображений безопасности, попросить собравшихся разойтись. В той же статье цитировались слова мэра: «Мы просим членов нашей еврейской общины соблюдать важные правила, например правила пожарной безопасности. Когда число людей в помещении троекратно превышает допустимое, под ударом оказывается весь центр и вообще весь город. Наши жители – люди гостеприимные. Мы только просим, чтобы все уважали наши внутренние ценности и заботились о благополучии друг друга». О нападении Моника Диаз-О’Лири не сказала ни слова.

Они избили Мойше-Цви, порвали Хаиму ермолку, а она предлагает нам «уважать» жителей этого города? Ее слова полностью расходятся со словами ее дочери. В одном я был совершенно согласен с папой: мама Анны-Мари – полная сволочь.

Я совершил ошибку: прокрутил вниз, где находились комментарии. Из них я прочитал только три.

1. С этого всегда и начинается. А чем закончится? Посмотрите мое видео «Одиннадцатое сентября устроили жиды». Дальше была ссылка на видео – можно было не сомневаться, что оно подкрепляло точку зрения комментатора.