Исаак Башевис-Зингер – Тени над Гудзоном (страница 53)
— Ты платила? Твой отец платил, потому что надеялся, будто таким образом сможет удержать тебя от окончательного превращения в потаскуху, но потаскуха остается потаскухой.
— Прошу тебя, Лурье, не надо грубить хотя бы пару минут, которые мне придется здесь провести.
— Я грублю? Будь я мужчиной, а не тряпкой, то вырвал бы все твои волосенки, выбил тебе все зубы и вышвырнул тебя отсюда, как кучу мусора. Так когда-то вели себя мужчины. Но Америка кастрирует мужчин если не физически, так духовно. Со временем их и физически будут кастрировать. Здесь царит дьявол в образе женщины. Здесь правят те, кто не должен править. Но ничего, скоро они разрушат эту страну. Она утопает в косметике и бульварной литературе. Скоро здесь власть захватят негры или какая-нибудь другая раса, которая еще не деградировала. Где ты шляешься?
Анна побледнела:
— Я, пожалуй, лучше пойду.
— Куда ты бежишь? Я тебе ничего не сделаю.
— Ты способен на все.
— Способен-то я способен, но мне не хочется руки марать.
Станислав Лурье ушел из гостиной в спальню, хлопнув при этом дверью. «Он стал мужчиной, — подумала Анна. — Прежде он никогда так не разговаривал…» Ноги у нее подгибались, и ей пришлось присесть. Она сидела и осматривалась. За эти несколько недель все в доме покрылось пылью, поблекло, помялось. Лурье, похоже, целый день позволял солнцу хозяйничать здесь. Растения в цветочных горшках завяли. Анна хотела было встать и в последний раз полить их, но так и осталась сидеть. Все равно не поможет… Было странно ощущать себя чужой в этой квартире, которую она обставляла когда-то с такими расходами и с таким трудом. «Это мой последний визит сюда. Грейн прав: я должна была взять адвоката…» Какое-то время Анна размышляла, что взять. Ей бы не помешал кто-нибудь, кто помог бы ей уложить вещи. Она поднялась и открыла платяной шкаф. Ее одежда висела нетронутой. У нее где-то был большой сундук, но он, видимо, в подвале.
Вернулся Станислав Лурье.
— Ну а где ты живешь? Как тебе живется с твоим новым любовником?
Анна искоса посмотрела на него:
— Прошу тебя, Лурье, не порти мне последние минуты, которые я должна здесь находиться.
— Я тебя ясно спрашиваю: как у тебя идут дела с твоим любовником?
— Что ты хочешь слышать? Что он меня бьет?
— Мне все равно. Он может тебя бить, а может целовать. Я так и так ухожу.
Анна насторожилась:
— Куда ты уходишь?
— К моей жене и к моим детям.
У Анны что-то оборвалось внутри.
— Ты что, с ума сошел?
— Может быть, я сумасшедший. С меня довольно этого паскудства. Я сразу не должен был их оставлять. Я хочу с тобой поговорить о практических вещах.
— О каких вещах?
— Твой отец лишит тебя наследства. Он мне сам сказал, что велел переписать завещание. Он дал тебе чек, но потом его аннулировал. Ты останешься без гроша, и твой мистер Грейн бросит тебя и вернется к жене. Ты — потаскуха. Но в Америке есть потаскухи помоложе и покрасивее тебя. Конкуренция в этой отрасли очень велика.
— Ты можешь только ругаться.
— Никакой ругани. У меня есть
— Чего ты хочешь? Эту
— Ты платила, но она на мое имя. Когда я сдохну, то буду стоить десять тысяч долларов. Если хочешь, можешь сделать так, что я буду стоить двадцать или тридцать тысяч. Вся Америка построена на том, что жены убивают мужей и получают за это деньги. Здесь жертвы платят убийцам.
— Никто тебя не убивает. Ты можешь жить и сам зарабатывать себе на хлеб. Можешь даже откладывать на страховку. Меня это не волнует.
— Я не хочу ничего откладывать, и мне не нужен хлеб. Мне нужна потаскуха. Вот в таком я настроении. Я не могу спать, а это мне, может быть, помогло бы. И если ты хочешь себя продать, можешь заключить со мной сделку.
Анна отодвинулась от него.
— Прошу тебя, Лурье, замолчи.
— Ты еще и обижаешься? Такие, как ты, не должны обижаться. И я знаю, что денег тебе надо много. Не каждая распутная девка продается по такой высокой цене.
— Прошу тебя, Лурье…
— Перестань меня просить. Я сделал тебе предложение. Я ухожу, и это не шутка. Мне скоро ничего не будет надо — ни женщин, ни денег. Я увижу, что творится наверху. Правят ли и там гитлеры или там даже этого нет? Мне пробовали показать тот свет, но я этому как-то не доверяю. Если хочешь узнать правду, надо быть готовым заплатить за нее головой.
— Правда никуда не убежит.
— Я делаю тебе предложение и жду на него ясного ответа: я повышу стоимость иншуэренс до тридцати тысяч. Когда я сдохну, ты получишь тридцать тысяч долларов. Все, что ты должна для этого сделать, — приходить ко мне два раза в неделю. Мадам Помпадур не получала такой оплаты.
Анна расплакалась:
— Чего ты от меня хочешь, садист?!
— Коли так, то я тебе обещаю, что ты не получишь ни единого пенни.
И Станислав Лурье вернулся в спальню.
Анна вытащила чемодан и уложила в него несколько вещей. Она больше не плакала, но в глазах ее по-прежнему стоял туман. «Да, он убьет себя. Он из тех, что только ищут предлога, — говорила она себе. — Но что я могу поделать? Что я могу поделать?» Она никак не могла решить, что укладывать, а что нет. Брала ненужные ей предметы и при этом отдавала себе отчет, что она оставляет нужные. Она даже не могла уложить вещи аккуратно, а просто запихивала и мяла все. Вдруг зазвонил телефон. Он звонил гулко и безответно, как в пустой квартире. Станислав Лурье, видимо, больше не подходил к телефону. А тот все звонил и звонил. «Может быть, это мне? — пришла ей в голову мысль. — Не все ведь знают, что я ушла от него». Она подняла трубку.
— Алло!
На той стороне линии кто-то был, но он не ответил. Анна услыхала напряженную тишину.
— Алло!
И вдруг она услышала голос отца:
— Кто это?
— Папа, это я.
Больше она ничего не смогла выговорить. Борис Маковер издал какой-то хрип и тоже смолк.
— Что ты там делаешь? — наконец крикнул он. Это был такой вопль, что Анне пришлось отодвинуть трубку от уха.
— Я пришла за своими вещами, папа…
— Не называй меня «папа». Я тебе не отец, а ты мне не дочь! Я тебя вычеркнул, вычеркнул. Да сотрется твое имя! Не вздумай прийти в мой дом, потому что я велел этому иноверцу — как его там? — чтобы он тебя не впускал. Я хотел поговорить с Лурье, а не с тобой.
— Я позову его.
— Нет, не надо.
И Борис Маковер положил трубку.
Какое-то время Анна еще продолжала держать телефонную трубку в руках. Потом тоже ее положила. Она вернулась было к чемодану, но в этот момент позвонили в дверной звонок. И снова Анна никак не могла для себя выбрать, открыть дверь или нет. «Нет, лучше не буду, — решила наконец она. — Сегодня каждый норовит меня обидеть, даже полный недотепа…» Однако, как прежде телефон, теперь звонок у входной двери никак не переставал звонить. Станислав Лурье, видимо, решил не реагировать ни на какие звонки. Но почему до этого он ответил ей, Анне? Через какое-то время она все-таки подошла к двери. «Кто там? — спросила Анна, но ей не ответили. — Не открою, а то меня сегодня, чего доброго, еще и убьют», — сказала она сама себе. Однако сделала прямо противоположное: открыла дверь. И увидела человека, показавшегося ей странно знакомым, хотя она его и не узнавала. При этом она понимала: то, что она его не узнает — просто дикость, поскольку перед нею явно стоит кто-то, кого она знает уже долгое время… Она переживала нечто похожее на внезапную амнезию. Мозг на какое-то время как бы опустел. Перед нею стоял маленький человечек в желтом клетчатом пальто. Оно было расстегнуто, и под ним она увидела коричневый с красноватым оттенком костюм. Человечек был одет по-иностранному, в кричащие цвета: рубашка в красные точечки и полоски, шелковый галстук являет дикую смесь красок, воротник застегнут на шпильку, отчего шея выглядит неестественно тонкой. Анна смотрела на него удивленно и даже завороженно. На шляпе человечка торчит перо. Седые волосы не соответствуют молодому личику и лежат на черепе, как парик. Он выглядел так, будто только что прилетел из какой-то тропической страны. Анна заметила его лакированные ботинки и белые гетры. Франты иногда носили такие ботинки и гетры летом. «Я его знаю, я его знаю, — говорила себе Анна. — Но кто он?» Человечек слегка зажмурился и смотрел на Анну с упреком близкого человека, которого не узнают. Что-то издевательское и шельмовское сквозило в его желтоватых глазках и в морщинах вокруг носа. Казалось, в любое мгновение он может рассмеяться, захохотать, пискнуть.
— Этого просто не может быть! — произнес он наконец по-немецки.
И в этот момент Анна узнала его. Она побелела. Это был Яша Котик, ее первый муж.
— Боже мой, что ты тут делаешь? — спросила она тоже по-немецки.
Анна не впустила Котика внутрь, а стояла на пороге, придерживая дверь. Теперь она поняла, почему не узнавала его: появление Яши Котика здесь было чистым безумием. Чем-то граничившим с абсолютной невозможностью. Только теперь она заметила произошедшие в нем изменения. Он как бы уменьшился, похудел, постарел. В лице появилось что-то чужое, у чего не было названия и что можно было только увидеть. Какое-то трагическое шутовство вырывалось изнутри, ужимка паяца, прошедшего ад и каким-то образом выбравшегося из него. Морщины вокруг рта углубились и казались процарапанными по глине. Все выражение лица, казалось, говорило: «Ай-ай-ай, как сильно отдалиться могут близкие люди! Посмотри-ка, что может сделать время!» Он, казалось, смеялся каким-то плачущим смешком…