Исаак Башевис-Зингер – Тени над Гудзоном (страница 52)
— Чего ты хочешь?
Анна промолчала. Он не имел права разговаривать с ней по-еврейски и тем более обращаться к ней при этом на «ты».
— Как тебе нравится Америка? — спросил этот молодчик.
— Будьте так любезны, дайте мне чашечку кофе, — ответила ему по-английски Анна.
— У Гитлера было лучше, да?
Парень налил ей полчашки кофе. Чашку с блюдцем со стуком поставил на стойку. Он что-то бормотал, нашептывал. Похоже, он был еще просто мальчишка. «Как такое возможно? — спрашивала себя Анна. — Все поголовно ополчились на меня. Но откуда они знают? У меня что, это на лбу написано? Ну и денек! В такой день могут произойти самые ужасные несчастья. Не хватает еще, чтобы меня сбила машина…» Анна отодвинула чашку. Вставая с высокого табурета, она едва не упала. Ей показалось, что каблук на левой туфле подвернулся. Как ни нелепо это выглядело, но хамоватый официант крикнул ей вслед какое-то ругательство. Она не расслышала какое.
Анна вышла из кафе, но куда идет, сама не знала. Где она, в даунтауне? В аптауне? В растерянности она забыла свою собственную улицу. «Только бы ногу не сломать!» — умоляла она высшие силы. Казалось, что черти, невидимые вредоносные создания, прицепились к ней и пытаются погубить. Что это? Проклятие отца? Божественная кара? Подошел слепой. Он постукивал по тротуару белой тростью. На шее у него висела коробка из-под сигар с жевательной резинкой. «Я должна подать милостыню. Я должна искупить мои грехи. — Анна принялась искать мелочь, но она отдала последние десять центов за так и не выпитую чашку кофе. — Подать доллар? Это слишком много. Да и разве помогают все эти добрые деяния? Евреи в Европе тоже подавали милостыню… даже больше, чем могли себе позволить. Все зависит от везения — вот горькая правда!..» Анна подошла к кинотеатру. Здесь шел фильм про гангстеров. На дневные сеансы цены были издевательски низкими. Зайти на часик? Этот официант — мерзавец. Она, Анна, полжизни бы отдала, чтобы увидеть его болтающимся на виселице… Но через пару десятков лет он все равно будет мертв. Будет лежать на смертном одре и даже не вспомнит об этой грубости, которую ни с того ни с сего продемонстрировал однажды, когда у нее и так было погано на душе. Да он и сейчас уже, наверное, этого не помнит…
Анна купила билет и зашла в кинотеатр. Господи, как тут темно! Было трудно поверить, что среди бела дня люди могут сидеть в таких потемках. Сейчас она была так же слепа, как и тот слепец с коробкой жевательной резинки. И в такой темноте он должен ходить по Нью-Йорку и торговать жевательной резинкой в придачу… Теперь Анне стало тоскливо от того, что она не подала слепому доллара. Скоро ее глаза начали привыкать к темноте, и она поняла, что стоит перед целым рядом пустых кресел. Она не села, а упала на одно из них. Посмотрела на экран. Какой-то тип бежал по крышам, а полицейские стреляли ему вслед. Он поминутно нагибался, чтобы уклониться от пуль. «Ну и положеньице, — говорила тем временем сама себе Анна. — Во что только люди не превращаются. Спроси его, и он скажет, что все пути привели его к этому. Фатум, видимо, играет с каждым его собственную игру…»
Раздался выстрел, гангстер покатился и начал падать. «Ну, он уже отмучился, — прошептала себе под нос Анна. — Больше за ним никто не будет гоняться…» В этот момент кто-то уселся рядом с ней. Это был мужчина. Анна сразу же поняла, что он попытается познакомиться с ней, используя для этого обычные трюки одиноких и к тому же агрессивных мужчин. Он уже ерзал в кресле, пытаясь коснуться ее колена своим. Анну затошнило. Она поднялась и пересела на целых четыре места от него в знак того, что у него нет никаких шансов. Вот она и приобрела нового врага. Она отчетливо ощущала его враждебность через завесу темноты. Его большое еще не старое, но уже не молодое лицо выражало обиду человека, которого никто не любит…
Может быть, пересесть на другой ряд? Такой тип может оказаться маньяком или еще Бог знает кем. Но если она пересядет на другой ряд, это разозлит его еще больше. На некоторое время Анна целиком погрузилась в происходившее на экране. Женщина в фильме тоже была. Вульгарная баба, которая разговаривала хрипло и курила. Она носила траур. Наверное, это была вдова гангстера… Анна прикрыла глаза, чтобы не видеть всего этого. Только теперь до нее дошло, что она слышит музыку. Или эта музыка звучала все время? Она сидела погруженная в собственные переживания. Будет ли он, Грейн, отныне хорошим? Или скоро опять помчится к Эстер? Если бы папа знал, как она страдает! Даже Грейн этого не знает. Он настолько увлечен своими собственными безумствами, что не может толком понять положения другого человека. Он весь исходит на разговоры, клятвы, ругань, нежности. И сам носится какой-то неприкаянный. Уходит, приходит, дремлет, звонит по телефону. Все время маневрирует между нею, Леей, Эстер и Бог знает еще кем. Он навесил на себя ярмо, да не одно ярмо. Он взял на себя ответственность за всех этих женщин. Он должен выполнять свои обязанности в отношении каждой из них. Финансовые обязательства у него, наверное, тоже есть. Грейн похож на этого гангстера, который бежал по крыше и в которого со всех сторон летели пули…
Неожиданно Анне пришло в голову, что Лурье, наверное, уже дома. У нее возникла некая непонятная убежденность, что он вернулся домой. Она встала и пошла искать телефон. Вдруг ей стало ясно, что здесь совсем не темно. Напротив, почти светло. Ей стало непонятно, почему прежде она была такой слепой и беспомощной. Теперь она видела все кресла, всех людей. «Маньяк» исчез. Неужели ушел? Или он поднялся на галерею воровать и грабить? Или где-то подстерегает ее с ножом?..
Телефонная будка находилась внизу, в коридоре, который вел к туалету. Был тут определенный риск, потому что именно в таких местах маньяки и устраивают засады. Однако Анна все же пошла вниз. Вошла в телефонную будку и позвонила. Да, Лурье дома. Телефон занят…
Она звонила снова и снова, но все время было занято. Он, видно, перед кем-то изливал боль своего сердца, излагая все обиды. Но перед кем? Насколько она помнит, в Нью-Йорке у него никого нет. Но за это время он мог установить какие-то контакты. Может быть, он нашел женщину? Все возможно. Всегда находится жертва… Анна сидела на откидном стульчике в телефонной будке. В подвальном помещении не было никого. Сверху доносились приглушенные голоса персонажей фильма — трагическая болтовня грубых людей, вынужденных бороться между собой, причинять боль друг другу, совершать безумные поступки, а потому гибнуть, чтобы какая-то молодая парочка могла начать новую жизнь. Все уже заранее определено в той чердачной комнатке, где сидят киномеханики, управляющие потоками света… Анна снова позвонила. На этот раз линия была свободна. Она услышала голос Лурье. Голос был грубым, хриплым, изменившимся. Это был голос человека, потерявшего надежду, человека, для которого подойти к телефону было настоящим мучением. Лурье даже сказал не «алло», как это принято в Америке, а произнес по-польски
2
От кинотеатра до ее дома (бывшего дома) было всего несколько кварталов, какие в Америке именуют блоками, но Анна все равно взяла такси. Она хотела, чтобы этот визит как можно быстрее остался позади. Швейцар посмотрел на нее с удивлением: он видел, как Анна уже входила в дом, но не видел, как она из него выходила. Лифтер нахмурился. Анна резко позвонила в дверь квартиры. Однако Станислав Лурье, похоже, не торопился открывать дверь. Он заставил ее долго ждать. Наконец он приоткрыл дверь на треть. Анна едва узнала его. Он перестал красить волосы, и они стали наполовину седыми. Мешки под глазами увеличились и приобрели различные цвета: желтый, синий и еще какой-то, которому нет названия. Поскольку совсем недавно Станислава Лурье не было дома, Анна ожидала застать его в костюме, однако на нем были халат и домашние тапочки, как будто он только что встал с кровати. Небритый, с морщинистым помятым лицом, он поднял густые брови и смотрел на Анну, как еж из гущи иголок. Казалось, он колеблется — впускать ее или не впускать? Наконец он что-то проворчал и открыл дверь шире.
— Ты спал или что-то другое? — спросила Анна.
— Спал или что-то другое, — повторил он за ней.
Анна вошла в прихожую, а Станислав Лурье все отступал перед ней, готовый, казалось, в любой момент загородить ей путь. В гостиной лежала пыль. В беспорядке валялись книги, журналы, газеты, просто клочки бумаги. На журнальном столике стояла кастрюля. Анне показалось, что даже картины на стенах висят криво. В квартире стоял какой-то затхлый запах. Анна поморщилась:
— Негритянка больше не приходит убирать?
— Говори прямо, что тебе надо, — ответил на это Станислав Лурье.
— Хочу забрать свои вещи. Вот и все.
— Какие вещи?
— Платья, белье. Я не обязана тебе этого говорить, поскольку все тут мое: каждый предмет мебели, каждый ковер.
— Ты хочешь все это забрать?
— Пока я хочу забрать только мои личные вещи.
— Забирай. Мне не нужны твои тряпки. Можешь забрать все, даже мою кровать.
— Мне не нужна твоя кровать.
— Забирай и проваливай. Я не желаю тебя видеть.
— Ну, тебе не стоит прогонять меня. До сих пор за квартиру платила я, а не ты…