Исаак Башевис-Зингер – Тени над Гудзоном (страница 34)

— У меня уже поседели волосы.

— Я этого не вижу. Ты выглядишь взволнованным. Что случилось?

— Что это ты вдруг напялил рубашку в цветочек? — вопросом на вопрос ответил Грейн, и ему сразу же стало тоскливо.

Морис Гобминер хохотнул:

— Это все жена. Хочет сделать из меня американца… Она сейчас сюда придет. Пошла заплатить за стоянку. Здесь за все надо платить. Мы приехали из Детройта на машине. Такое расстояние! Ну, как давно мы не виделись? Двадцать лет?

— Да, двадцать лет.

— Ты обещал писать, но не писал. Ничего не поделаешь. Так оно со всеми американцами. Теперь, когда я сам здесь, я тоже заставляю людей ждать письма. Соблазнительно, конечно, сослаться на спешку. Но ведь и правда приходилось спешить. Я ненадолго задержался в Вене. Мы уехали в Швейцарию, и Фаня там еще немного училась. Но она забеременела, а когда начинаются такие дела, то не до учебы. Потому мы поехали в Берлин. Честно говоря, я сам уже не знаю, что было раньше, а что позже. Доктор Гальперин издавал энциклопедию, и я должен был писать о хасидизме. Я слышал, что доктор Гальперин тоже в Нью-Йорке.

— Да, это так.

— Он все еще сидит на шее у Бориса Маковера?

У Грейна изменилось выражение лица.

— Ты знаком с Борисом Маковером?

— А как же? Я всех их знаю, но они своевременно уехали из Берлина, а меня выслали в Збоншинь. Он все еще богат?

— Да, деньги у него есть.

— Ты встречаешься с ними?

Грейн неотрывно смотрел на ступеньки, которые вели в туалетную комнату.

— Морис, я кое-что тебе скажу.

— Что?

— Я здесь с дочерью Бориса Маковера. Может быть, ты ее помнишь? Анна.

— Да, я ее знаю. Она вышла замуж за какого-то актера, а у того было десять других женщин. Что значит — ты с ней?

— То и значит.

— Ну, я-то сам не святоша. Но вот моя Ирена… ну, как это сказать? Она немного старомодная еврейская женщина. Для нее это не подойдет.

— Так, может быть, мы лучше увидимся позднее? Дай мне свой адрес.

— Что? Я забыл улицу. А ты где остановился? Я тебя отыщу. У меня появилось, не про тебя будь сказано, обыкновение все забывать. Я где-то записал адрес. Сейчас выну записную книжку. Ой, ее при мне нет. Она в пиджаке. Такая жара, что все ходят в одних рубашках. Так где ты остановился?

— Ты будешь смеяться, но я нигде не остановился.

— Как это?

— Мы только съехали из гостиницы, а другой пока не сняли.

— А где ваши вещи?

— А вещи все еще там.

— Они, наверное, будут знать, куда ты переедешь.

— Нет, я не хочу иметь с ними никаких дел.

— Что же делать? Герц, я не могу тебя отпустить. Я тут верчусь, как в чистилище. Я даже в шутку говорил жене, что если Мессия придет в Майами, то он зайдет в этот кафетерий. Но ты-то ведь совсем другая категория. Ведь мы были как братья. Знаешь что? Представь ее в качестве своей жены. Кому какая разница? Раз ты с ней, значит, она твоя жена. А мне вообще-то говорили, что она потом вышла замуж за какого-то адвоката.

— Кто тебе это говорил?

— Не помню. Кажется, я об этом слышал в Тель-Авиве. Люди встречаются и разговаривают. О том, что произошло вчера, я забываю, но тысячи глупых мелочей застревают в памяти. Все равно я тебя не отпущу. Это для меня большая радость. Моя жена малость простовата, но в моем положении нельзя быть чересчур разборчивым. В лагерях я выучился не быть чистоплюем и аристократом. Сказано: «Пусть душа моя повергнется в прах перед каждым»,[96] вот и моя душа стала такой. Я научился еще кое-чему. Но этого ты не поймешь.

— О чем ты говоришь?

— Не думать.

Подошла Анна. Она появилась не с той стороны, с которой Грейн ее ждал. Увидев, что он с кем-то разговаривает, она замедлила шаг и даже сделала движение, как будто собиралась свернуть в сторону. Вид у нее был все еще неважнецкий, хотя она припудрилась и поправила волосы. Грейн стремительно поднялся, ударившись при этом о стол.

— Анна, это мой старый друг Морис Гомбинер. Мы знакомы еще по Вене. Мы не виделись уже больше двадцати лет.

Стакан с апельсиновым соком дрогнул в руке Анны. Она бросила на Грейна взгляд вопросительный и испуганный и встала у стола с искаженным лицом больного человека, который против воли был вынужден покинуть постель. Морис Гомбинер улыбнулся и смешно поклонился. Детская доброта, смешанная со скукой, лежала на его физиономии. Все в нем стало покорным, надломленным, униженным. Он щелкнул каблуками и низко опустил голову. Потом протянул к Анне свою ручку, но она не смогла сразу пожать ее, потому что держала стакан с апельсиновым соком. Глотая слова, он затараторил по-немецки, обращаясь к ней:

— Многоуважаемая… я в восторге от знакомства с вами… мы с ним когда-то были друзьями… близкими друзьями… действительно, это… как братья… именно как братья… уже двадцать лет… приятно… очень приятно!.. случайно… чисто случайно… — И вдруг добавил по-английски: — Большое вам спасибо.

Это была, судя по всему, одна из немногих известных ему фраз на этом языке.

9

— Морис, тебе не обязательно говорить с Анной по-немецки. Она знает идиш. Поставь ты этот стакан с апельсиновым соком. Вот так.

Анна поставила на стол стакан и протянула Морису Гомбинеру руку. А он на европейский манер поцеловал ее.

— Очень, очень приятно…

— Анна, присаживайся. Погоди, я принесу тебе стул. Может быть, найдем стол побольше? — заговорил Грейн. — Здесь никак нельзя поставить еще один стул…

— Вот стул!

И Морис Гомбинер пододвинул ей стул.

— Вы приехали из Европы? — спросила Анна.

— Нет, из Палестины. Но прежде я жил в Европе. Однако Европа уже больше не Европа. Мир стал лесом с дикими зверями…

— Он был в концлагерях, — пояснил Грейн.

— Я все видел. Как сказано в Писании: «Я муж, видевший бедствие…»[97] — Морис Гомбинер привел цитату на иврите и тут же перевел ее для Анны на идиш. — Да, ладно, что об этом говорить? Сегодня у меня радость, большая радость. Я и ваш муж были ближайшими друзьями. Мы даже какое-то время жили вместе. У нас была квартира в Вене, и мы отдали ему одну комнату. В лагерях я всегда думал о нем: где там Герц Грейн? Как у него дела в Америке? О чем он думает? Вдруг смотрю, а он сидит за столиком. На самом деле весь мир — маленькое местечко. Я не знал, что у него такая красивая жена, прямо как с картинки, — изменил тон Морис Гомбинер. — В Америке не увидишь таких лиц… Тут все какое-то простоватое…

И Морис Гомбинер униженно заулыбался, показывая свои черноватые зубы. Казалось, Анна какое-то время размышляла.

— Спасибо вам, спасибо. К сожалению, вы встретили нас в несколько странной ситуации. Но если вы друг Грейна, то, значит, вы и мой друг.

— Конечно, мадам, конечно. Моя жена должна вот-вот появиться. Она пошла заплатить за стоянку. Мы живем в Детройте. У моей жены здесь дом. Ваш муж сказал, что вы съехали из гостиницы, потому что вам там не понравилось. Может быть, вы поселитесь у нас? У нас хороший дом, в тихом районе с пальмами в саду и со всем необходимым. Но какой толк от дома, если не с кем словом перекинуться? В Талмуде сказано: «О хаврута, о митута»,[98] это означает «либо общество, либо смерть».

— Ну, не так все плохо.

— Надо, чтобы был друг. Если не с кем поговорить, то какая может быть радость? Там, где я живу, все говорят по-английски, а я не понимаю по-английски. Именно из-за этого я прихожу в этот кафетерий. Я каждый раз здесь кого-нибудь встречаю. У моей жены есть машина, и она ее сама водит, хе-хе… Если бы кто-нибудь сказал мне еще тогда, что я буду жить в Америке и разъезжать на авто, как барин, я бы его высмеял. Это точно, как у Гейне. Вот еврей нищий, а вот он уже принц. Еврей был таким с самого начала. То он месит глину у фараона, то он стоит у подножия горы Синайской, и так во всех поколениях. А вот и моя жена!

Морис Гомбинер вскочил со стула. Через мгновение Грейн тоже встал. Морис Гомбинер устремился навстречу жене — заулыбался, замахал руками, показывая на Грейна и Анну. Миссис Гомбинер была толстой женщиной с огромным бюстом, рябым лицом, узким лбом, плоским носом и невероятно широкими щеками, свисавшими как куски теста. Шеи не было вовсе. Казалось, что ее голова сидит прямо на плечах. Растрепанные, жесткие, как проволока, волосы стояли торчком, словно у чернокожей. И была в них чернота свежей черной краски. Она носила багрово-красные брюки и пестрые сандалии, в которых были видны кривоватые пальцы с красными ногтями. При ней была коробка и объемистая сумка, похожая на кубышку с медным замком. Под парой злых глаз висели мешки. Грейна и Анну она окинула мрачным взглядом. Какое-то время казалось, что у нее нет желания подходить к столику, на который указывал Морис Гомбинер. Она как будто препиралась с ним и злилась. Отрицательно качала головой. Впрочем, поколебавшись, она принялась неровной походкой приближаться. Морис Гомбинер, как настоящий кавалер, забрал у нее коробку.

— Флоренс, это мой лучший друг, Грейн. А это мадам Грейн…

Говоря это, Морис Гомбинер бросал умоляющие и смущенные взгляды на жену, на Грейна и на Анну. Он виновато улыбался, и влажные его глаза будто оправдывались: «Что я могу поделать? Такова ситуация…» Миссис Гомбинер смотрела на Анну оценивающе и воинственно.

— Как поживаете?..

— Садись, Флоренс, садись. Я принесу еще один стул! — заговорил, весь трепеща, Морис Гомбинер. Он вертел растрепанной головой во все стороны. Наверное, искал стул. Или стол побольше. Движения его были быстрыми и неожиданными, как у белки. Он побежал и схватил было стул, но кто-то другой его опередил. Миссис Гомбинер тут же принялась кричать на него, мешая английские слова с еврейскими: