Исаак Башевис-Зингер – Тени над Гудзоном (страница 17)

— Надо положить конец этим нападкам. Я люблю тебя и больше никого. Я должна положить трубку. В девять утра!

И тишина.

Грейн попытался сказать последнее слово, но в трубке послышались гудки. Некоторое время он еще держал трубку у уха. Потом положил ее. Что там творится? Что он хочет от ребе? Грейн стоял у письменного стола и смотрел на стену. Разве это не странно? Я до сих пор толком не замечал рисунка обоев. Там есть желтая полоска и коричневая полоска. Все для счастья человека. Грейну пришло в голову, что со взрослыми творится то же самое, что и с детьми: им дают всяческие игрушки, но не те, которые они хотят на самом деле. Все хорошо: обои, диваны, лампы, картины, все, кроме женщины, которой хочется владеть. Он взглянул на часы. Время, остававшееся до завтрашних девяти утра, показалось ужасно долгим. Чем ему заняться до тех пор? Он только встал после сна. Почитать? Что почитать? Сходить в кино? От одной этой мысли ему стало противно. Он вспомнил Эстер. Он должен ей позвонить. Должен был позвонить еще вчера. Он не может убежать от нее просто так, как вор. Но что ей сказать? Он подошел к двери и задумался. Вернулся к письменному столу, по дороге остановился около книжного шкафа и снова посмотрел на корешки нескольких книг, светских и религиозных. Все стояло вперемешку: Гемара с комментариями на Писания и англо-немецкий словарь, книга «Кдушас Лейви»[61] и математический справочник некого профессора Бирклена. «Да, что по поводу всего этого сказал бы реб Лейви-Ицхок из Бердичева?» — пробормотал он. Открыл книгу на середине и прочел:

Итак, в начале приходит мысль, а за ней следует любовь.

Потом же, когда любовь осуществляется, после нее остается знак и рисунок, и этот знак именуется «законодатель»…

Грейн нахмурился. О какой любви здесь говорится? Не о его, Грейна, любви к Анне. Те евреи знали только об одной любви: любви к Богу. Зачем любить Анну, когда можно любить ее Создателя. Зачем восхищаться водяными брызгами, когда под ними бушует огромное море? Но когда ты сам всего лишь капля, трудно крутить любовь с океаном. В этом и состоит проблема. Маленькое может любить лишь то, что тоже мало…

Он подошел к письменному столу и набрал номер Эстер. Сразу же он услышал ее голос.

— Эстер, что ты делаешь сегодня вечером?

Какое-то время Эстер молчала.

— Я думала, что ты уже забыл о моем существовании.

— Я об этом не забываю.

— Ты должен был позвонить вчера.

— Я не мог.

— В Манхэттене нет телефона?

Грейн промолчал.

— Ну что ты хочешь? Приехать?

— Да.

— Ну, приезжай. Надеюсь, ты еще не ужинал.

— Да, еще не ужинал. Я буду через час.

Грейн пошел, не зная, куда и зачем. Рядом со вмурованным в стену платяным шкафом он остановился. Принялся искать маленькую сумку, которую легко было бы нести. Грейн знал, что будет: если он сейчас пойдет к Эстер, то уже не вернется домой нынешней ночью. Если он хочет уехать куда-то из города с Анной, то должен взять с собой несколько мелочей. Он перебирал чемоданы. Все были слишком велики. Он выбрал самый маленький, но, похоже, тот не был пустым. Он открыл его. Там лежали ненужные бумаги и вышедшие из употребления вещи. Он вытащил галстук, который когда-то был его любимым. Там же лежала чистая рубаха с измятым от долгого лежания воротничком. Он наскоро просмотрел и письма. «Как я мог забыть обо всем этом?» — удивился он. Грейн опустошил чемодан и положил в него пару свежевыстиранных рубашек, носовые платки, носки, свитер. Он делал это, но безо всякой уверенности, без решимости, как будто только репетировал некую роль, которую ему только предстояло сыграть в будущем. «Неужели я действительно покидаю свой дом? Вот так я собираюсь порвать с Леей?.. А каков смысл этого визита к Эстер? Это уже полное безумие…»

Тем не менее он упаковал все необходимое для поездки: чековую книжку, банковскую карту, документы, ключ от сейфа, в котором держал свои акции и ценные бумаги. Он зашел на кухню. Лея уже поела. Она стояла у раковины и мыла посуду. Грейн остановился на пороге:

— Лея, я ухожу.

Она повернула к нему голову. Посмотрела на него печально, немо, растерянно.

— Куда ты идешь? Ты еще вернешься?

— Да, Лея. Не будь дурой.

— Но я действительно дура. А что мне говорить, если тебе будут звонить?

— Скажи, что я уехал в отпуск.

— Надолго? Ты все разрушаешь.

И Лея снова повернулась к посуде, лежавшей в раковине.

Он взял чемоданчик и вышел. Тихо закрыл наружную дверь. «Ну, по крайней мере, она не устраивает скандала», — сказал он себе. Он ощутил любовь и благодарность к Лее. «Вот это женщина! Такой и должна быть жена! — сказал кто-то внутри него. — Я никогда с ней не разведусь! Это мой дом, моя гавань…» Грейн вызвал лифт. Он стоял и чувствовал себя пьяным или оглушенным наркотиками. Нет, скорее он был как лунатик или под гипнозом. За всеми трезвыми расчетами скрывалось нечто иррациональное, неорганизованное, навязанное. Теперь он ехал к Эстер только потому, что перед ним была долгая зимняя ночь и он не знал, что делать с этой ночью…

На улице стоял сильный мороз. Дул холодный ветер. Брать ли машину? Ему вдруг стало лень вести автомобиль. Кроме того, если Анна хочет встретиться с ним на Гранд Сентрал, это означает, что она хочет ехать поездом. Он поднял воротник и направился к метро. Ему пришло в голову, что именно в таком настроении убийца направляется кого-нибудь убить или самоубийца — убить самого себя…

8

Грейн совершал поступки и сам удивлялся тому, что делает, как будто он раздвоился, и одна его половина следила за другой. Он вложил жетон в щель и толкнул турникет всем телом. Лампы в метро излучали миллиарды, триллионы квантов энергии, которые отражались от сетчатки глаз Грейна, улавливались его зрительными нервами, создавая некий образ в комке серого вещества, называемом мозгом. Газеты, выходившие вечером под завтрашней датой, кричали огромными буквами о невесте, которую застрели ли в день ее свадьбы. Она освещала первые страницы газет своим подвенечным платьем со шлейфом и букетом цветов. Рядом с ней торчала фотография убийцы. Казалось, что его выпученные глаза спрашивают: «С какой стати меня вдруг сделали убийцей? Что это за роль? Один Бог знает, что я невиновен…»

Грейн спустился по ступеням. Сразу же подошел поезд на Брайтон. Каким старым и знакомым ему было здесь все: грязно-зеленый цвет стен, кирпичная краснота пола, набросанные бумажки, скорлупа от орешков, облезлые сиденья, голые электрические лампы, реклама чулок, бюстгальтеров, шоколада, похоронных бюро. Пассажиры читали свежеотпечатанные газеты и все как один жевали жевательную резинку. Он, Грейн, находился в системе, в которой все было заранее определено. Он все знал наизусть. На Тридцать четвертой улице в вагон набьются толпы женщин, делавших покупки в торговом центре «Партмент старс», открытом сегодня допоздна. На «Юнион-сквер» снова будет наплыв народа. После «Канал-стрит» поезд ненадолго выйдет из-под земли, и в ночи будет видна темная река, опирающаяся на огненные колонны, а по реке будут тянуться баржи с углем, камнем или другими грузами. Вдалеке пронесутся фабрики, бильярдные, гаражи. Да разве вся жизнь — не такая же поездка? Разве Анна — не такая же станция метро на неизбежном пути сквозь время?..

Некоторое время Грейн внимательно разглядывал какого-то негра. Все его существо выражало фатум наследственности: черная кожа, широкий нос с крупными ноздрями (чтобы вдыхать много влажного воздуха), толстые губы, череп, поросший клочковатой шерстью, похожей на кусты в каменистой пустыне. Тело его находилось здесь, но дух пребывал где-то в африканских джунглях. Негр тоже глазел на Грейна с таким же тупым удивлением, с каким его предки смотрели на американских работорговцев. Грейн отвел глаза и принялся смотреть на белую девицу. Она жевала жвачку и читала. Подол платья задрался выше колен. Он, Грейн, был пресыщен любовью и телом, но тем не менее все время бросал взгляды на эти обтянутые нейлоновыми чулками колени, которые девица выставляла напоказ с нахальным равнодушием. У него почему-то возникла убежденность, что ее прелести несколько отличаются от прелестей женщин, с которыми он имел дело до сих пор. «Что это со мной? Неужели я таким и останусь до самой смерти? — спрашивал он себя. — Неужели это и есть признаки старости?..»

Кто-то поднялся со своего места в нише, огороженной с трех сторон, и Грейн поторопился занять это место. Он должен обдумать свое положение. Что сказать Эстер? Как устроиться с Анной? Согласится ли она просто стать его любовницей и вести более или менее ту же жизнь, которую ведет Эстер? Между Эстер и Анной есть большая разница. Эстер по своей натуре склонна к богемному образу жизни. От родственников она отдалилась. Она поселилась в Манхэттен-Бич как на острове. У Анны же есть отец, муж, среда общения. Именно из-за таких женщин, как Анна, происходят тяжелейшие семейные разрывы… Грейн сидел в своем уголке и размышлял, копаясь в мелочах. Скамья под ним была теплой — вагон отапливали, и Грейну казалось, что он сидит в синагоге за печкой. Давно ли он был мальчишкой? Годы прошли, как сон. А разве он уверен, что влюблен в Анну? Разве кому-нибудь ведомо, где кончается плотское вожделение и начинается любовь? Не является ли само это понятие всего лишь вульгарной выдумкой, неким варевом, в котором смешалось когда-то слышанное и когда-то читанное?