Исаак Башевис-Зингер – Тени над Гудзоном (страница 16)

— Если хочешь, я накрою тебе ужин.

— Нет, спасибо.

— Присядь на минутку. Я все-таки заслужила, чтобы ты перекинулся со мною парой слов.

— Я не хочу мешать тебе есть.

— Какое значение имеет моя еда? Герц, я хочу тебя кое о чем спросить.

— Ну, спрашивай.

— Герц, что с тобой? Зачем ты все это делаешь? Ты уже не мальчик. Бог свидетель, что я тебе все прощала и готова была прощать и дальше, но теперь, я вижу, ты хочешь все разрушить.

— Я не могу принудить тебя развестись. Если ты не захочешь разводиться, ты останешься моей женой.

— Какой смысл оставаться твоей женой при таких обстоятельствах? Это не просто одно из твоих тихих приключений. Это скандал. Отец звонит, муж звонит. Муж сказал, что он добьется, чтобы тебя депортировали.

— Так он сказал?

— Я не лгу.

— Ну…

— В чем дело? Ты так влюбился?

— Я знаю только одно: мне скучно, скучно до смерти. Бывают дни, когда мне так скучно, что хочется пустить себе пулю в лоб.

— Со всеми твоими романами?

— Нет у меня никаких романов.

— Куда делась эта Эстер?

Грейн не ответил.

— Почему тебе так скучно? У тебя есть семья, дети, прекрасный дом. У нас есть, слава Богу, доход и даже возможность отложить немного денег. Ты уже забыл, как ты мыкался в талмуд-торе в Бронзвилле?

— Я ничего не забыл.

— Ты ведь всегда говорил, что будь у тебя для этого условия, ты бы написал книгу.

— Мне не о чем писать. Что я знаю такого, чего другие не знают? Я занялся темой, в которой уже заранее оказался банкротом, философией, которая мертва уже две тысячи лет. Она мертворожденная. Загадок становится все больше, и нет никакого способа их разгадать. Все безнадежно.

— А дочь Бориса Маковера тебе все разъяснит?

— С ней я могу, по крайней мере, забыться.

Лея отодвинула блюдо с рыбой.

— Что я могу поделать? Я не могу тебя развлечь. Зачем ты женился на мне, если я такая простая?

— Я не жалею об этом, Лея. Я тогда любил тебя и сейчас тоже люблю. Ты — мать моих детей. Но ты должна меня освободить.

— Освободить? Свободнее тебя нет ни одного мужчины в Нью-Йорке. Ты делаешь что хочешь, и ходишь куда тебе нравится. Поверь мне, я не так глупа. Я все вижу и все знаю. Ты толком от меня даже не скрываешься. Но все-таки должен быть какой-то предел.

— Граничные условия таковы: что бы я ни говорил и что бы я ни делал, мы остаемся мужем и женой. Никакая сила не может принудить тебя к разводу. Я не молодею, а старею. Если мы останемся мужем и женой, то раньше или позже будем снова вместе.

— Когда? Я вижу все твои уловки, Герц! Ты хочешь на ней жениться и при этом хочешь, чтобы я оставалась твоей женой. Хочешь обманывать нас обеих — меня и ее.

— Если обманывать, то всех…

— Ты никого не обманываешь, кроме самого себя…

Он не ответил, и Лея снова придвинула к себе тарелку. Грейн посмотрел на голову рыбы. «Она тоже жила. Страдала, наверное, тоже. Если после смерти тела остается душа, как утверждает профессор Шрага, то и рыба должна получить свою долю бессмертия…» Грейн восхищался Леей, следил за каждым ее движением. У него возникло ощущение, что он — ребенок, который следит за своей матерью. Давно ли он был мальчишкой и учился в хедере? Его отец сидел при свете свечи и писал гусиным пером на пергаменте. Покойная мама чистила картошку, скребла брюкву, месила тесто на клецки. В чердачной комнатке было так тихо, что он слышал, как перо скребет по пергаменту. Теперь они оба уже прах. Варшава сожжена. Евреи стали пеплом. Остался он, Герц-Довид, беженец, и он заглушает свое горе сексуальными фантазиями, несдержанными речами, болезненными развлечениями. Что ему делать? Прочитать вечернюю молитву? Снова вознести хвалу Господу и Его милосердию к Своему народу?..

Зазвонил телефон. «Это Анна!» — крикнуло что-то внутри Грейна. Он вскочил. Перевернул стул, ударился коленкой. Едва не упал в коридоре, споткнувшись о ковер. В комнате Грейна было темно. Ему потребовалось время, чтобы найти выключатель. Он с дрожью поднял трубку. И услышал мужской голос, который спросил Аниту. Грейн был сбит с толку. Впервые какой-то мужчина звал Аниту. Грейн растерялся. «Как далеко это уже зашло? Хотят мою дочь?..» Он направился к ней в комнату, но там было темно. Он вернулся к телефону, чтобы сказать звонившему мужчине, что ее нет дома.

— Может быть, вы хотите что-то ей передать? — спросил он.

— Спасибо.

И мужчина положил трубку. Грейн еще какое-то время держал телефонную трубку в руке. Потом тоже ее повесил. Ему не понравились ни голос звонившего, ни его поведение. Он вел себя резковато. Похоже, человек средних лет… Что-то в глубине Грейна усмехнулось и шепнуло: «Ну что же, это неизбежно… Мера против меры…» Он сел и стал смотреть на телефон, будто пытаясь определить по аппарату, занято ли еще у Анны или линия уже свободна… «Лучше подожду… Сосчитаю до ста. — Он начал считать, но, дойдя до двадцати с чем-то, сбился. — Я должен подождать, подождать…» Грейн выдвинул ящик шкафа и увидел свою рукопись, одну из бесчисленных заметок, которые он когда-то приготовил для своей книги о каббале. Он прочитал:

…служение Богу означает лишь одно: что Бог нуждается в службе человека. Как это может сочетаться с совершенством Бога? Есть один ответ: Как бы безграничны ни были силы Бога, есть такие вещи в мире, исправить которые с течением времени может лишь обладающий свободой выбора человек. Ибо грядущее принадлежит Богу лишь в силу силы, а не в силу действия. Бог нуждается в человеке для того, чтобы обеспечить наступление счастливого конца мировой драмы…

Он поднял трубку и снова попытался дозвониться до Анны, но линия все еще была занята. Теперь у него появилось ощущение, что ее телефон остается занятым по вине какой-то враждебной силы, силы, желающей погубить его, смешать с прахом все его радости, прогнать всех его близких. Это тот враг, который вечно мешает ему — и изнутри, и снаружи…

7

«Я должен набраться терпения, — говорил себе Грейн. — Иначе я на самом деле сойду с ума. Он сел в кресло и погрузился в чтение, стараясь успокоиться и внутренне, и внешне. — Если телефон занят, пусть будет занят. Пусть вообще будет, что угодно… Пусть мне кажется, что я факир, а это дерево… Я дал клятву сидеть здесь до конца жизни. Да, правда, что бы случилось, останься я сидеть в этом кресле? По меньшей мере, на меня не лил бы дождь. Я мог бы даже, сидя здесь вот так, зарабатывать себе на хлеб… Телефон близко… — Грейн опустил веки. С самого детства он забавлялся подобного рода мыслями. Он всегда хотел где-нибудь спрятаться: на чердаке, в подвале, в пещере, на острове. В последние годы он фантазировал о яхте, стоящей около какой-то необитаемой земли в Тихом океане. Было время, когда он хотел, чтобы с ним на этой яхте была Эстер. Теперь ее место заняла Анна… — О, как мне надоела зима! Я бы хотел быть там, где всегда мягкая, теплая погода. Чтобы я мог лежать в гамаке, подвешенном между двумя фиговыми деревьями, и читать книгу, такую, что говорит о сущностных вещах, разъясняет загадки бытия, вместо всех этих пустых, ничего не говорящих теориях познания…»

Зазвонил телефон, и Грейн вскочил. Он точно знал каким-то внутренним чутьем, что на этот раз это Анна. Он подбежал к телефону и схватил трубку. На какое-то мгновение у него перехватило дыхание.

— Алло!

Немедленного ответа не последовало, и Грейн принялся повторять:

— Алло! Алло! Алло!

Наконец он услышал голос Анны:

— Грейн, это ты?

— Да, я.

Больше он не смог произнести ничего.

— Могу я поговорить с тобой?

— Да, говори свободно.

— Ты один?

— Да, один.

— Я хочу тебе сказать, что я тебя люблю и всегда буду любить. — Анна говорила поспешно и с волнением в голосе, свойственном человеку, который торопится что-то высказать. — Я не могу с тобой сегодня встретиться, но я твоя, твоя… Завтра я приду к тебе и тогда уже останусь с тобой…

Слова ее звучали так, как будто кто-то пытался ее прервать или утащить от телефонного аппарата.

— Почему ты раньше прервала разговор?

Какое-то время Анна молчала.

— Герц, дорогой, ты не знаешь, что тут творится… Папа приехал… Я не знаю, когда сегодня освобожусь…

— Ну…

— Но я хочу, чтобы ты знал одно: ни папа и никакая другая сила не смогут меня удержать.

— У тебя было занято. Все время.

— Что? Я знаю. Папа разговаривал с ребе. Они сводят меня с ума… Я встречусь с тобой завтра в девять утра. Где? Скажем, на Гранд Сентрал. Может быть, мы сможем уехать из Нью-Йорка на несколько дней?

— Я все могу.

— Жди меня в девять часов. Если не приду, знай, что я мертва.

— Не говори глупостей.