Исаак Башевис-Зингер – Тени над Гудзоном (страница 100)

Соломон Марголин опустил голову.

— Что вас связывает с той женщиной? Настолько сильная любовь?

— Если бы все было хорошо, я бы не ушел от нее к Анне.

— Ну-ну, я понимаю, я все понимаю. Анна даже что-то такое говорила. Будь мы оба лет на двадцать моложе, я бы даже спросил вас, какую из этих двух женщин вы любите на самом деле. Но я слишком стар, чтобы задавать подобные вопросы. Меня в этой сфере ничем удивить невозможно. Роль примирителя мне противна, но я не хочу, чтобы Анна пошла ко дну.

— У нее есть один путь: найти себе солидного господина или называйте это как вам будет угодно.

— Так быстро не найдешь. Она сама женщина с тысячью комплексов. Было время, когда я сам не был к ней равнодушен, и тогда видел, что за путаница царит в ее душе. Я не хочу приносить вам дурных вестей, но ваша жена очень больна. Возможно, гораздо серьезнее, чем вы думаете.

— Я знаю достаточно. А откуда знаете вы?

— Ну, это врачебные тайны. Медицинский Нью-Йорк — это одно маленькое местечко.

— Пока она жива, я обязан быть с ней.

— Да, верно. Я не хочу лезть к вам в душу. Но что вы собираетесь делать вообще? Вернуться в синагогу? Вы, конечно, не обязаны мне отвечать.

— А почему нет? Дай Бог, чтобы я знал, что ответить. Я знаю болезнь, но не лекарство от нее. Все, что я увидел за последние тридцать лет у себя и у других, ясно показало мне, что современный человек — сплошной клубок преступлений. И в частной жизни, и в общественной: коммунизм, нацизм, зверства, совершавшиеся в Испании и в Эфиопии, повсюду. Под современной культурой я понимаю фактически все, что отличается от того еврейства, которое я знаю с детства. Это включает даже христианство, потому что христианство должно было стать компромиссом между Богом и миром: дать Богу все красивые слова, а миру — все гнусные деяния. Я бы считал, что человек вынужден быть таким — на этом фактически построен дарвинизм, — если бы не знал своего отца. Я видел собственными глазами образец человека, и чем старше я становлюсь, тем больше думаю о нем. Он тоже был человеком из плоти и крови, но он жил жизнью святого. Он фактически выполнял все то, что проповедуют евреи и христиане. Он действительно, без преувеличения, подставлял вторую щеку. Каждый раз, когда мною овладевают сомнения в роде человеческом и во мне самом, я вспоминаю о нем и спрашиваю себя: «Как он мог существовать? Что сделало его таким, каким он был?» Он, кстати, был не один такой. Я знал много таких евреев. Их можно было найти в каждом местечке, повсюду, где жили евреи. Среди тех, кого уничтожил Гитлер, были десятки тысяч праведников. Я в этом уверен так же твердо, как в том, что сейчас день.

— Но их уже больше нет.

— Они были, и это доказывает, что такое возможно. Во всех этих дарвинистских джунглях, посреди боен жили святые люди, которые день и ночь думали только о том, как бы не сделать кому-нибудь больно словом или даже мыслью. Но многие евреи сейчас как бы примирились с нацистскими зверствами. О них забывают, о них не говорят. Я сам как будто игнорировал все это. Когда в Польше вырезали мою семью, истязали их, предавали самым страшным мучениям, которые способно выдумать человеческое злодейство, я бегал по свиданиям и думал о всяком паскудстве. Еврейские интеллектуалы в Нью-Йорке устраивали для себя банкеты. О неевреях и говорить нечего. Для них это всего лишь мимолетный эпизод. Бывшие штурмовики ходят теперь в церкви, где священники рассказывают им о любви. А потом они идут в бары, в которых похваляются, сколько детских головок разбили, скольких евреев закопали живьем. Мой отец плакал горькими слезами на пост Девятого ава. У моей матери тайч-хумеш становился мокрым от слез, когда она читала о Хане и ее семерых сыновьях.[356] Но наши сердца превратились в камень. Я обвиняю не других, а самого себя. Как я стал лжецом, соблазнителем, убийцей, причем всем сразу? От кого и от чего я этому научился? Ведь между мной и ними всего одно поколение!..

— Вы прекрасно знаете ответ на этот вопрос: у них была вера, а у вас ее нет.

— У христиан вроде бы тоже есть вера, и у мусульман тоже…

— У них есть власть, а власть убивает все идеалы.

— Как бы то ни было, та же самая природа, которая создала змей, тигров, инквизицию, гитлеров, сталиных, создала и верующего еврея. Говорят, что евреи жили в вакууме и все такое прочее. Однако в природе нет вакуума, а если и есть, то он тоже является частью природы. Если уподобить вакуум полю терниев и в окружении миллионов терниев может вырасти цветок, это означает, что среди них может вырасти множество цветов.

— Такое возможно, если для этого существуют условия: глубокая вера и бесконечное Изгнание. Отмените одно из этих двух основных условий, и все развалится. Когда кончается вера, евреи ассимилируются, а дайте им страну, они начнут вести себя как иноверцы. Ни веры, ни Изгнания нельзя создать искусственно.

— Все создают искусственно. Когда пашут и засевают землю, это тоже искусственный процесс. Мне уже скоро пятьдесят, и моя жизнь была сплошной длинной цепью страданий и зла. Я всегда хотел кем-нибудь стать. Говорят, что у каждого еврея есть комплекс Мессии. Я всегда, буквально с детства, к чему-то готовился. Вы будете смеяться, но к пяти годам я уже думал обо всех этих делах. Я увидел, как дети замучили кошку, и заболел от этого. На протяжении нескольких месяцев я не мог успокоиться. Я прочитал, как царь Давид отдал на убиение детей царя Саула,[357] и во мне загорелся такой огонь, что я не могу вам даже описать. Я только все время задавал вопросы о Боге. У меня были все признаки человека, способного на нечто высокое, но вдруг я все это растратил на мелочи. Всю свою энергию я растратил на то, что бегал за женщинами. Я стал равнодушен к чужим страданиям, слезам, даже смерти. Вы знали Станислава Лурье, а я знаю, что стал для него ангелом смерти.

— У него было больное сердце.

— Я знал об этом и отправил его в могилу. Через три дня после этого я обманул и Анну. Таковы сухие факты.

— Мы все делали подобные вещи.

— Да, потому что такова наша культура. Все — убийство, ложь и разврат. Я покупаю газету, и она полна убийства и разврата. Я включаю радио — и снова то же самое. Я открываю книгу — и опять это же. То же самое в театре, в кино. Куда ни сунешься, в том, что они называют искусством, — один и тот же мусор, как и в желтой прессе. Лучшие слои общества ведут себя как уголовники. Судьи и преступники сидят в одних и тех же ночных клубах и слушают одно и то же сквернословие. Люди женятся, и во второй же вечер после свадьбы муж с женой идут посмотреть комедию, в которой высмеивают обманутого мужа. Вся современная культура — это сплошной садизм. Именно она — мать коммунизма и нацизма, мать всяческого зла.

— А что с наукой?

— Она служит убийцам и оправдывает любое злодейство. Такова правда.

— Да, это правда. Но что можно с этим сделать? Я вам завидую. В вас остался еще юношеский огонь, протест, моральная ярость. У меня и этого уже нет. Я скажу вам что-то, чего не должен говорить: я живу с женщиной, которая ушла от меня к нацисту.

Грейн какое-то время молчал.

— Она здесь, в Нью-Йорке?

— Да, она и дочь. Анна вам, наверное, все рассказала.

И Соломон Марголин поспешно выпил стакан воды.

6

— Почему вы это делаете, если позволительно вас спросить?

— Спросить, конечно, позволительно. Я делаю это потому, что дочь — это моя родная дочь, а к жене я привык. Мне больно об этом говорить, но я неспособен в своей личной жизни руководствоваться счетами и интересами еврейского народа. Я слышал, что ваш сын тоже женился на христианке.

— Да, я потерял своих детей. Что бы ни произошло в будущем с еврейским народом, ко мне это уже не будет иметь никакого отношения. Мои внуки будут иноверцами. Мои дети фактически тоже иноверцы с той лишь разницей, что настоящие иноверцы по большей части хоть как-то связаны с христианской религией, а у моих детей совсем нет Бога.

— С этим теперь уже ничего не поделать.

— Но все это — моя работа, моя вина. Я им дал такое воспитание. Я им показывал пример. То, что евреи строили на протяжении поколений с такой самоотверженностью, я разрушил за несколько лет. Вы правы. Теперь уже поздно. Но только теперь я со всей ясностью осознал, что натворил.

— Что вы хотите сделать конкретно? Вы ведь не можете заставить себя поверить в то, что «Шулхан арух» рабби Мойше Исерлеса и «Сифтей коэн» рабби Шабтая Коэна,[358] и «Турей захав» рабби Давида Сегаля,[359] и «При мегадим» рабби Йосефа Теумима[360] — что все эти книги были даны евреям Богом на горе Синайской.

— Не могу. Дай Бог, чтобы мог. Но в моих силах попытаться изолировать себя от культуры, выдающей в каждом поколении Гитлера, Сталина и других убийц. У меня осталась одна вера: в свободу выбора. Все еврейство, большая часть его заповедей и запретов имели одну-единственную цель: изолировать евреев от народов мира. Чем больше становилась опасность ассимиляции, тем больше появлялось запретов. То, что я хочу сейчас сделать, я фактически хотел сделать всегда. Я читаю утром газету и буквально ощущаю, что весь пропитался ядом. Я захожу в кинотеатр и чувствую, что наелся нечистого. Я просто скотина жвачная. Моя голова сама собой думает только о разврате и убийстве. И так целый день и ночью во сне то же. Я не хочу перед вами исповедоваться. Я прекрасно знаю, что не рассказываю вам ничего нового.